Skip to content

Спонсоры и Партнёры

Организатор фестиваля

 

Администрация Новосибирской области

Администрация Новосибирской области
Департамент культуры


Генеральные партнёры

 

Новосибирская государственная областная научная библиотека (НГОНБ)

Союз писателей России (Новосибирское отделение)

Литературный семинар Геннадия Прашкевича


Партнёры фестиваля

 

Такси "Мой город"


Информационные партнёры

 

Бюро неформальных событий

Андрей Якушкин, рассказы ("Опасный мусор", "Аллилуйя!")

Андрей Якушкин

Опасный мусор

Я проснулся.

В кабинке, как всегда, тесно и душно.

Высвободив руку из спальника, я посмотрел на часы: 7-30. Не выспался, но время оживать.

Остатки тёплого сна развеялись, возникло противное ощущение болезни.

Треклятые воздуховоды, вентиляторы — терморегуляторы....

Простуженное ухо опять мучает голову, отдаёт в челюсть, горло и даже в позвоночник.

Невезуха.

Снаружи тихо брякнуло, как будто постучали в дверь моей кабинки. У запотевшего окошка мелькнули пятки в полосатых носках.

Я вытер стекло и увидел Фокина. Он висел на кухне, у продуктовых контейнеров, выглаживая руками набухшую красную лысину. Гладил неторопливо и заботливо.

Верит "Старик", что невесомость шевелюру восстанавливает. Ерунда, конечно, полная. И в любом случае не успеет он обрасти, это его последняя вахта. Впереди заслуженный отдых. Внуки, садики, огородики и панамки от солнца.

Ух, ты! Настроение мерзкое!

Я замечаю, что Фокин включает подогрев воды для завтрака.

Ладно, пора вылетать из шкафа.

Режим дня на борту — это главное!

– Лёша, ты снова во сне разговаривал, — заметил, не отрываясь от корабельного журнала, Усов. Он "сидел" на диване поджав ноги, массивный, обтянутый комбинезоном "Пингвин", в высоких, почти до колен, полосатых носках.

Белую форму с черными "молниями" и бабушкины гольфы в нашем экипаже носит только пилот Усов. Для меня, например, предпочтительнее серые тона. На Старике одежда синяя, с двуглавым орлом на груди.

– А ты опять душевую не закрываешь, Жора, — вяло парировал я, вылавливая пролетающий мимо шланг с загубником и очками.

– С добрым утром! — Фокин был рядом, забрал шланг, спросил:

– Как самочувствие, Алексей?

– Хорошо, Кэп.

Я врал, самым наглым образом. В голове гудело, в ухе стреляло, и что-то там, глубоко в организме, зрело и рвалось наружу. Скорей бы уж!

Фокин хмыкнул и попробовал встретиться взглядом.

– Может, приборчик подключим, диагностику сделаем?

– Всё в порядке, Кэп, просто нос заложило.

Фокин — дядька толковый, заботливый; однако, не по душе мне эти любезности с подробностями! Чего доброго, спишут по болезни.

Я облетел Старика и выглянул в иллюминатор. Внизу — пробегающая поверхность земного шара. Идём над океаном. Судя по "ин-глобусу" — Тихий. Выше кучевых облаков, тянется тысячекилометровая, прозрачная как паутина, вуаль светлых облаков. Красота!

– Двенадцатый виток, — подал голос Усов. — Нужна коррекция орбиты, — и, перевернувшись, как всегда ловко, выскользнул в переходной люк.

– Две тысячи двенадцатый, — поправил Фокин и крикнул ему вслед: — Двухимпульсный манёвр!

Двигатели включились мягко. Плавно набирая скорость, в жилую зону полетели, "и откуда они только берутся", мелкие предметы.

Один Фокин поймал, повертел и со словами: "Вовремя. В самый раз!" начал чем-то натирать лицо.

– Кожа шелушится, — пояснил он, и показал тюбик с кремом.

Я сдержал зевоту: — Что-то теряем, а что-то находим.

Ускорение закончилось. Земля в иллюминаторе сдвинулась, взошла вертикально, стала похожа на стену с рельефом воды и суши. Переориентировались.

После тёплого спальника мне стало холодно и как-то тоскливо. Надо двигаться. Я развернулся и встал на потолок. Мозг среагировал моментально: где ноги — там пол! Интерьер поменялся. Теперь уже Кэп парил под потолком. Задумчивый, с пятнами крема на щетине он готовил завтрак и выглядел комично.

"Эх, старик — гражданин Галактики! Полжизни на старте, полвека дублёром, а в космос вышел на мусоровозе" — полезли в голову странные мысли. "Судьба — злодейка! Автобус с зелёной полосой!".

Вернулся Жора, притормозил у поста управления.

– Музыку заказывали? — Усов улыбался, и тут же детский голос из динамиков начал выводить: "Вместе весело шагать по просторам, по просторам....". Фокин бурчал "..овощей мало осталось, надо бы поэкономнее", а сам повеселел, задвигался энергичней.

Мне тоже потеплело, да и вентиляторы любимые почти не слышны.

– Буфет открыт! — громко объявил Старик и легонько стукнул по контейнеру с плакатом: "Работает круглосуточно! Набирай, пожалуйста!".

Кушали с аппетитом под протяжную балладу "Русское поле". Настроение выравнивалось. Завтрак удался.

В своё время психологи Центра определили наш экипаж как "высокосовместимую группу". И это точно, в десятку. На станции "Полюс" работают терпеливые ребята. Ведь у неё особое назначение: очищать межпланетное пространство от космического мусора. А у меня особая специальность: внекорабельная деятельность и инспектирование внешних поверхностей. Я — настоящий дворник, а Фокин и Усов — подмастерья. Шутка такая.

— Георгий, за тобой сеанс связи, — дожевывая, скомандовал Фокин.

Усов кивнул, сместился к блоку управления. Музыка стихла. Запела бесконечную песню система вентиляции. Будь она ладна!

– О проблеме с теплоносителем докладывать будем?- Усов поставил себя в центр отсека, замер в воздухе и хитро смотрел на Старика.

– Нет уже никакой проблемы, — спокойно ответил Фокин. — И не было. Всё! А нам цель нужна. Пора работать!

С ЦУПом у нас отношения сложные, не особо сердечные. Только у Жоры получается вести разговор без лишних слов, по-деловому. Он — наш фильтр от возможных ошибок и недопонимания.

– Может, на Марс рванём? — почти серьёзно спросил Усов, закончив беседу с Землёй.

– А что там есть по нашу душу? — поинтересовался я.

– Ничего интересного, тоже помойка на орбите! — строго сказал Фокин. — Алексей, готовь топливную магистраль. Георгий, цель известна?

– Да, капитан! По исходным данным Кесслера объект под номером 43.21. Трансферт уже в навигаторе. Задача, как обычно — вытащить на орбиту захоронения, — быстро сообщил Усов.

"И забыть как страшный сон" — закончил я мысленно.

– Наше? — спросил Фокин.

– Нет. NASA!

Фокин поморщился. Я его понимаю — в космосе тысячи объектов отечественного, так сказать, производства, но есть ещё и Универсальный договор.

– Готовьте челнок!

Фокин улетел в агрегатный отсек. Детали его не интересуют — он остаётся на станции.

Но они интересуют меня, и я спросил:

– Жора, опять международный диалог намечается?

– Не паникуй, бортинженер, с янки всё согласовано, — откликнулся пилот, улыбаясь: — Скандал на сегодня отменяется.

Я не отставал: — Детали сообщишь?

Усов ответил уже без задора: — 43.21 — топливная платформа. Жилого модуля нет. Стыковочных узлов нет. Радиомаяк молчит. Умерла железка давно, но гидразин, я думаю, внутри ещё булькает. А потому, Лёша, ползать по ней будешь максимально осторожно.

Я зажал ухо ладонью — накатывала боль, и тихо сказал:

– Жора, у меня страстное желание — исповедаться.

– Это к Кэпу, — отрезал пилот.

До танкера мы не долетели. База включила связь, и мы услышали, как Фокин несколько раз повторил: "Ужасные у меня нервы, ужасные". На экране мелькнула пятерня и, наконец, появилось лицо. Старик успел побриться. Физиономия у него была помолодевшая, но странная, неродная, словно он собирался сказать: "Всё, парнишки! Запираем двери и расходимся по домам!"

– Второй на связи! — Усов убрал руки с полётного джойстика, захрустел пальцами и повторил: — Второй на связи. База, что случилось?

Говорил Фокин необычно — отрывисто и очень тихо:

– Передали по закрытому каналу. На станции "Seds — 15" проблемы. Разгерметизация жилого модуля и возможно отказ СОЖ*. Экипаж на связь не выходит. Контроль с Земли потерян. NASA и ЦУП организуют спасоперацию, — и вдруг с болезненной гримасой шумно выдохнул: — Короче, Красный транспарант, ребятки! Разворачивайте "тяни-толкай" и включайте систему "Поиск". Циферки у вас есть. Дойдёте до станции — сообщите. Действия по команде. Это всё! Вопросы?

– Орден дадут? — хмуро поинтересовался Усов.

– Два, — ответил Фокин, пропадая с экрана. — Алексею тоже.

"Тогда уж три" — хотел вставить я, но вместо этого спросил: — Кто ещё в операции?

– Пока только вы.

Монитор потух. Я теребил ухо.

Жора застыл в кресле. Лицо замкнул, брови нахмурил. Наконец выдавил: — Начинаю манёвр, Лёша. Можешь подремать.

Система "Поиск" сработала на дальности 200 км. На экране появилась мишень. Неплохо. Значит, радиомаяк на станции работает.

В ближнем наведении цель появились на двадцать шестом километре. Тут же отключился основной двигатель, загудели тормозные, отозвались боковые, с глухим стуком закрылись клапана. Челнок вздрогнул и затих. Относительная скорость — 50 м/сек.

Можно спокойно помассировать затылок, влезть в прогулочный костюм и приладить "Ласточку".

В голове тонул ноющий звук, тонкий, как начало зубной боли.

Жора поднял руки вверх, помахал кистями и резко хлопнул себя по коленям.

– Что мы знаем про "Seds — 15"?

Сам же начал: — Лабораторный модуль длиной 15, диаметром — 6 метров. Имеет пять отсеков. Обладает внешней цилиндрической платформой. Может работать в электродинамической связке. Есть два автономных робота-манипулятора. Возраст семь... — Жора вопросительно посмотрел на меня: — ... восемь лет. Экипаж от трех до пяти человек. Что забыл?

– Проводят биологические эксперименты и собирают мусор.

– В дырдочку, Лёша. Они наши коллеги.

"Seds — 15" мы увидели на дальности 5 км в виде блестящей точки. Подошли ближе. Точка превратилась в голый цилиндр с усиками антенн. Крыльев солнечных батарей нет. На ЭДС они не нужны. Пятидесятикилометровый гибкий трос, связывающий две секции, генерирует электричество, двигаясь в магнитном поле Земли. Верхняя секция радиально расположенной по отношению к Земле связки и есть станция "Seds — 15". Нижняя секция, меньшая — это спрессованный орбитальный мусор, который заготавливается двумя челноками-автоматами. Понижая орбиту, ЭДС избавляется от мусора.

По-другому говоря, мы двигаем железо на дальние горизонты, они — сталкивают в атмосферу. Сгорает одна заготовка — готовят другую. Конвейер.

Усов вызвал "Полюс".

Фокин включился без картинки. Начал с вопроса: — Трос видите?

– Нет.

– Хорошо! От него они избавились, когда стабилизировали орбиту.

Старик посопел, пошмыгал носом:

– Известно следующее: станция получила повреждения при столкновении с роботом-манипулятором. Последствия аварии в первый момент удалось устранить, но начался пожар в агрегатном отсеке. Его локализовали. Потом связь прервалась. Спасательная капсула повреждена, и экипаж из трёх человек находится на борту.

Фокин остановился.

– Как у вас с разговорным английским, братцы?

Мы с Усовым переглянулись.

– Нормально, — ответил я.

– Конечно, конечно, — обрадовано зачастил Фокин и тут же резко выдал: — Ваша задача — подойти к станции и произвести внешний осмотр. Никакой самодеятельности.

– Стыковка? — среагировал Усов.

– Нет, Георгий. Останешься на расстоянии причаливания. Алексей, готовься к выходу. Приказ понятен?

– Да, капитан!

Я вытолкнул себя из кресла, но Фокин ещё оставался на связи.

— Передача видео с аварийного робота показала странные предметы вокруг станции. Некоторые специалисты окрестили это "зажженными свечами", — услышали мы.

И прежде, чем отключиться совсем, он добавил: — Берегите себя!

Установку маневрирования называют по разному: "ранец", "самокат", "кресло"; у меня она — "Ласточка". Персональный космический транспорт бортинженера Алексея Леонова. По земным меркам моя "ласточка" — довольно тяжёлая птица: система в тридцать два воздушных двигателя весит 200 кг, но в космосе "плеч не режет ремешок". Очень надёжная в работе, но, как говорит Старик, уверенность профессионала должна быть разбавлена сомнениями новичка — поэтому неторопливо начинаю проверку установки.

В кислородных баллонах давление по 350 — максимум.

Клапан перепуска — норма.

Понижающий редуктор работает.

Аккумулятор заряжен.

Блок управления; пульт перемещения; гиродатчики; радиотелеметрия — готово.

Навигационный огонь и фара — порядок.

Реактивные блоки — в режиме.

Остались фиксаторы и замки крепления. Наденем — проверим.

– Как дела?

От неожиданности я вздрогнул. Усов оказался рядом, подсоединял провода к бортовой колодке.

"Чёрт, когда же он вошел в шлюзовой отсек?"

Из сушильного шкафа я достал скафандр, белый с красными лампасами, и замер. Время проводить осмотр, но что-то мешало, словно я не знал, что делать дальше. Стоял и отрешённо разглядывал размазанную тень на стене.

"Неужели раскис?"

Усов бросил вопросительный взгляд.

"Сейчас подступит, возьмёт за плечо, найдёт слова", — пришли простые мысли.

Громко звякнул таймер подачи воздуха.

"В невесомости тень легче. Вот ведь глупость", — застряло в голове.

– Выхожу без страховки, — сказал я твёрдо и даже немного торжественно.

"Взрослею, что ли?"

Пилот улыбнулся и кивнул. Он понимает — это решение правильное: управлять челноком можно и из шлюза, но шанс на быстрое причаливание равен нулю.

– Не забудь, — он протянул мне светофильтры для камеры, — поставь, а то картинка гаснет.

– По гороскопу у меня несколько интересных встреч на сегодня, — мне хочется болтать глупости, — Поэтому прошу, чтоб не мешали. Избавь эфир от лишних болтунов.

– Договорились, — миролюбиво соглашается пилот: — Связь только через меня.

– Пусть ЦУП катится к чертям. Я, в конце концов, VIP- персона — тёзка первого ...

– ... человека, вышедшего в открытый космос! — закончил за меня Усов.

Наша болтовня почти традиционна. Мы улыбаемся. Напряжение спало.

Десатурацию — вымывание азота из крови — закончил, кружась и рассматривая себя в переходных зеркалах. Всё снаряжение на месте. Влез в жёсткий пояс "ласточки", защёлкнул замки. Порядок. Проверил связь.

– Леонов готов. Начинаю сброс давления в шлюзе.

На мониторе вижу сосредоточенное лицо пилота.

– Понял тебя.

– К выходу готов.

Усов сжимает кулаки, ударяет друг о друга: — Удачи!

Поворачиваю выходную ручку, и тут же появляется щель белого света. Солнце должно быть спереди и слева. Дышу часто... Пульс зашкаливает. Да что со мной? Тысяча часов, наработанных за бортом — а сейчас лихорадка, как у мальчишки! Спокойней!

– Спасателями не рождаются, — говорю себе невесело и, похоже, вслух, потому что сразу слышу вопрос: — Как у тебя?

– Нормально, Жора!

Распахиваю люк и тону в потоке яркого света и в блёстках вылетающей пыли.

Сквознячок заканчивается, и я присаживаюсь на обрез люка. Справа от меня "Seds-15", зелёная в экрано-вакуумной изоляции; упирается одним концом голого цилиндра в черноту Вселенной. Всё статично, движений нет. Иллюминаторы "блестят" темнотой. Станция выглядит пустой и холодной.

"Где же зажженные свечи?"

Выхожу по пояс и хватаюсь за кольцевой поручень. Дышу медленнее.

– Жора, всё тип-топ.

Смотрю на часы, включаю камеру и тихонечко отталкиваюсь. Линейные двигатели "Ласточки" работают не дольше 4-х секунд — достаточно, чтобы "шагнуть" к станции. Тёмная махина наплывает; гашу угловое ускорение и "зависаю" у стены. О-кей. Я на объекте.

Слышу голос Усова: — Картинка мутная. Комментируй.

"Ух, растяпа, фильтры на камеру не поставил".

– Я на месте. Осматриваюсь. Посторонних объектов не наблюдаю.

Изоляция местами выгорела, стала серой, но лежит без повреждений. Подключаю газоанализатор и измеряю газовыделение материалов покрытия станции. Каждый объект удерживает вокруг себя некое подобие атмосферы.

Вновь Усов: — Лёша, через двадцать минут входим в тень.

Проверяю уровень радиации и отзываюсь: — Разворачивайся, подсветишь фарами.

Станция "фонит", но в пределах нормы.

Прижимаюсь к обшивке и двигаю себя в сторону стыковочного агрегата. Фиксирую фал на поручне. Поручней несколько, и все они разного цвета. Зачем? Даже через перчатки чувствую тепло нагретого на Солнце металла. Продвигаюсь дальше. Натягиваю привязь и лёгкими подсечками по фалу отрываю себя от стены, кручусь и оказываюсь точно на стыковочном узле. Такому в школе не учат. Тяжкий опыт дворника — ныряльщика.

– Жора, я на причале. Начинаю проверку.

– Понял тебя, Лёша, — голос Усова с хрипотцой.

Входим в тень.

Блоки контроля нащупал уже в темноте. Луна висит за спиной, но её света не хватает. Зажёг фонарь. Теперь хорошо видны все элементы и разъёмы. Вот и славно. Приступаю к работе. Сначала электрическая часть. Тестирую.

Блок контроля источников электроэнергии не отвечает.

Электромагнитная защита не действует.

Контур заряда аккумуляторных батарей повреждён.

– Электропитание не объединить, — бормочу я Усову.

– Понял, — как показалось, с облегчением отвечает пилот.

На нашем языке это называется "иждивение" или подключение объекта к электрической схеме челнока. В данной ситуации это бессмысленно и опасно.

Далее всё понятно.

Воздуха нет. Контур вентиляции не дышит.

Система терморегулирования не работает.

Внутренняя связь молчит.

Гидроразъёмы заклинило.

Плохо. Мертвее мертвого. Островок жизни в океане космоса превратился в кусок железа.

– Глухо, Жора. Не оживить.

– А экипаж? — тихо спрашивает Усов.

Я не отвечаю. Аварийное время закончилось. Шансов нет. Думаю, он и сам это понимает. Вспомнились слова Старика: "Силу мы черпаем в успехах; настроение — в хорошо выполненной работе". Тут — ни того, ни другого.

– Что собираешься делать, Алексей? — вдруг прорывается голос Старика. Усов запараллелил канал связи.

Поделом, "не поминай лихо"!

Что я буду делать?

– Импровизировать! — я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не наговорить глупостей.

– Здесь не цирк, а мы не клоуны... — голос Фокина пропадает. Жду.

Слева, метрах в двадцати, серым клином висит челнок. Люк на корме открыт, и жёлтое пятно света приглашает вернуться.

Освобождаю фал и лечу в другую сторону. Торможу у стены, подтягиваюсь и... обнаруживаю серьёзные повреждения на корпусе станции. "Шуба" изоляции в лохмотьях. Торчат рваные трубки циркуляционной системы. Какой-то узел с тросовым механизмом смят в лепёшку.

"Вот, значит, куда робот влепился. Мрачно".

– Счёт жизни мерили секундами, — Усов видит картинку, но непонятно, спрашивает или утверждает.

– Не факт, Жора, не факт.

Ползу к иллюминатору, прилаживаю фонарь и направляю свет внутрь черного круга. Ничего не вижу, только темные контуры. Переползаю на другой. Свечу.

– Твою мать!

В иллюминаторе появляется раскрытая ладонь в перчатке. Она шевелится. Сжимается — разжимается.

Я кричу как безумный: — Жора!! Есть движение! Сканируй частоты. Вижу человека!

В луче света возникает шлем с крохотным трафаретом американского флага. Через опущенный светофильтр лица не видно. Моего, впрочем, тоже не разглядеть. Ничего, скоро познакомимся.

Слышу выдох Усова: — Есть связь!

Через минуту пилот докладывает: — Их двое. Кислород на нуле.

– Где третий?

– Лёша, это всё. Только несколько слов, и отключилось.

"Понятно. Разрядка батарей".

Я соединяю большой и указательный палец в кольцо и показываю американцу.

Он медленно поднимает руку.

У иллюминатора мне больше нечего делать — освобождаю фал и срываюсь в сторону.

"Ну, "Ласточка", не подведи!" Отлетаю от станции и ищу секцию шлюзов.

Вот он — вход! Назад к стене. Закрепляюсь. Чёрт! А здесь нет открывающего червячного механизма. На люке пневматика — автоматика, будь она... Ничего, открывалки у меня с собой. Справлюсь. Смотрю на часы, высвечиваю приборы и пытаюсь унять предательскую дрожь во всём теле.

– Ну, с Богом!

Работаю минут пять, не отвлекаюсь, слушаю, но не слышу голос Усова.

Он настойчиво повторяет: — Лёша, Земля вход запрещает.

– Что-о-о?!? — вставка вылетает у меня из рук: — Шутишь?

– Нет.

– Ты им пейзаж обрисовал?

– Во всех деталях.

"Что за ерунда? В ЦУПе с ума сошли, не иначе".

– Что предлагают?

– Ждать указаний.

Давно я не ругался матом.

Ждать? Чего? Когда астронавты похолодеют. Они с той стороны в могилу опускаются, а мне две минуты — и дверцу вскрою.

– Жора, ты с Фокиным разговаривал?

– Нет. Он вне зоны. Приказ из Центра поступил.

– По закрытому каналу?

– Да.

– Переходи на открытый.

Усов громко крякнул.

– Лёша! ЦУП на эмоциях, Фокин воюет, ты психуешь. Давай спокойней.

– Давай людей спасать, Жора!!

– Да, но сначала поговорим.

Я рассмеялся, и этот смех мне не понравился.

Усов голос повысил: — NASA дало отбой. Акция завершена.

– Как...?

Я отчётливо почувствовал: мутит. Тошно.

– Жора, рассказывай что знаешь!

Говорил Усов быстро. Я понял следующее: робот чистил орбиту по целям до 100 кг. Стандартная программа "изловил, притащил, запрессовал" в подобном случае прописывается автоматически, но выполнялась на ручном управлении. В момент включения аварийной сигнализации робота управление было потеряно и произошло столкновение со станцией. Центр считает, что захваченный мусор каким-то образом спровоцировал аварию устройства.

– Хорошая история. И что это значит?

– Есть мнение, что NASA что-то недоговаривает.

Я упираюсь и изо всех сил толкаю люк. Он поддаётся.

– Открыл.

– Не слепой, — злится Усов.

— Вхожу.

— Не глупи, Лёша. Включи голову.

— Включил, Жора. Я только своей шкурой рискую.

Болтать мне некогда. Свечу фонарём в шлюз. Вижу пульт управления и ориентируюсь, где пол и потолок. Отмечаю, что они окрашены в разные цвета. Плыву вперёд. На стене распластанный скафандр. Пустой. Отталкиваюсь дальше. Что за ерунда? Переходной люк, как чёрная дыра. Так не должно быть. В рабочем положении он закрыт, иначе автоматика поднимет вой. Разворачиваюсь, отстёгиваю "Ласточку" — с ней тесно, и возвращаюсь в переход. Осматриваю люк. Концевики зажаты клипсами. Кому это в голову пришло, и зачем? Коротко советуюсь с Усовым. У него нет версий. Ладно, потом разберёмся.

Вхожу в станцию. Много ящиков с оборудованием. Возможно, я в приборном отсеке. Съёмные панели обиты мягкими тканями. Женская фотография под резинкой.

Вожу фонарём. Луч мечется, жёлтым пятном выхватывает одежду, пакеты, бумагу, инструмент. Всё висит в "воздухе" и мешает обзору. Расшвыриваю весь этот мусор по сторонам.

"Где же экипаж? Стоп! Надо отдышаться. Где они — неизвестно. Где я? В центре станции. Куда дальше? Направо или налево?"

Усов тревожится: — Лёша, как ты?

Я толкаю себя направо.

Шепчу: — Как их зовут?

Усов отвечает: — Командир Боб Стюард. Других не знаю.

– Узнай.

– Ты их видишь?

–Нет.

Я у внутреннего люка. Через него проброшена связка кабелей и гофра воздуховода. Меры по спасению? Вижу большой стеклянный шар, смятый, в мелкой паутине трещин. Слева — беговая дорожка с торчащим пучком проводов. Прямо передо мной два противогаза с перепутанными ремешками.

Двигаюсь вперёд и лучом света упираюсь в облако рассыпанного пшена.

"Что это?"

Запускаю во взвесь руку и рассматриваю. Зелёная крупа похожа на песчинки ионообменных смол. Да, это космическая почва для растений. Я в лабораторном отсеке.

Усов чеканит: — Астронавты: Брюс Мак Кэндлис и Брюс Коунт.

Ныряю в облако. Что-то бьёт по шлему — похоже, "закрывашка" иллюминатора, и я теряю фонарь. Он улетает, вращается, расчерчивая темноту лучом, и ударяется о дальнюю стену.

"Этого ещё не хватало. Разбил? Нет! Есть пятно света".

Хватаю фонарь и вижу ИХ! Двое рядом. Скафандры разные: один красный спасательный, другой белый прогулочный. Без движений.

Сердце бухает, как молоток.

– Жора, я рядом с ними, — стараюсь говорить сдержанно.

Усов кряхтит и тихо спрашивает: — Устал, Лёша?

Мне хочется кивнуть.

Свет выхватывает между стеновыми панелями распятье в нише — молельня. Про американцев я такое слышал, теперь и вижу. Дверь в потусторонний мир.

В желудке спазм.

"Чего стоишь, Леонов?" Я стряхиваю оцепенение и начинаю действовать: через штепсельный разъём соединяю проводами свой и красный скафандр, переключаю аккумулятор.

И тут меня хватают за руку. Я кричу.

Кричит Усов: — Что-о-о?! Что у тебя?

"Красный" подтягивает меня к себе.

Бормочу в микрофон: — Вслух не скажешь, Жора. Один жив.

Даже через толстую перчатку запястье сжимают так, что вот-вот сломаются кости. "Ну-ну, полегче, братишка". Руку отпускают. "Красный" разворачивается к "Белому", тормошит. Тот не двигается.

Вижу то, что меня не радует. Индикатор давления воздуха у американца показывает ниже нижнего. Очень плохо. Кислородом я с ним поделиться не могу. Во всяком случае, здесь.

Загорается глазок электропитания. Пора включать рацию.

– Можете говорить?

Молчание.

– Как вы?

– Замёрз, — отвечает "Красный".

За стеклом шлема я вижу его лицо. Оно серое.

Спрашиваю: — Как ваше имя?

Откликается не сразу.

– Боб Стюард.

Теперь моя очередь: — Алексей Леонов.

– Россия?

– Угадал.

Я переключаюсь на челнок. Обрисовываю ситуацию.

– Что делать?

Усов отвечает спокойно: — Со стыковкой мы не разобрались, но я могу попробовать.

– Нет! — бросаю я. — Долго и опасно.

Усов затихает — видимо, разговаривает с ЦУПом.

– Через клапан резервного запаса... — начинает он через минуту.

Я знаю, о чём он, и перебиваю: — Кислород с баллона стравить можно, но чем соединить? Рукава нет.

– Может, поискать вокруг... — не очень уверенно подсказывает пилот.

Я озираюсь. Темно. Нет времени. Ничего я не найду. Со страхом наблюдаю за американцами. Не шевелятся. Хорошо. Начнутся конвульсии — значит всё!

Усов опять отключается. Что ему Земля посоветует?

– Лёша, ты "Ласточку" сильно сдул? — звучит вопрос.

– Не тяни, Жора. Подсказку давай!

– Ты в лаборатории. Ищи герметичный инкубатор. Астронавтов туда...

– Верно! — кричу я.

Через пять минут всё сделано. В прозрачном стакане инкубатора с трудом помещаются два астронавта и "Ласточка". "Красный" сидит на полу, упираясь ногами в стену. "Белый" висит вверх тормашками. Но это неважно.

Я объясняю Стюарду: — Один полукомплект отключится на отметке 110. Автоматически включится второй. Он будет израсходован полностью. А затем вручную, — я показываю пальцем на блок управления "Ласточки", — стравишь остаток первого. Понял?

Он закрывает глаза и старается кивнуть, но задыхается, дёргается. Рот широко открыт, подбородок выставлен вверх. "Только бы не потерял сознание... только бы сил у него хватило".

Я заталкиваю в его руку патроны поглотителя углекислого газа и закрываю дверь инкубатора.

Боб, умница, включает установку.

Давай, милая! Выручай! Дуй в тридцать два двигателя! Привязанная к стене "Ласточка" дёргается и вибрирует, наполняя инкубатор кислородом. Это сейчас не просто рабочее тело реактивного узла — это лекарство от смерти. Главное, чтобы стакан выдержал давление.

– Как у вас? — спрашивает Усов.

– Не знаю, Жора. Пока не знаю.

Я весь мокрый, хоть выжимай.

Станция выходит из тени. В иллюминаторах появляется заря, и отсек постепенно наполняется светом. Фонарь я отключаю. Жду.

Стюард двигает руками, снимает шлем. Дышит. Отлично! Отщелкивает шлем у "белого". Дышат оба.

Рассматриваю их. Боб Стюард — рыжий, и ему за сорок. Его партнёр молодой, мордатый и чёрный. Брюс...? Один из Брюсов, со слов Стюарда, погиб при пожаре. И, если честно, у меня нет ни малейшего желания выяснять, кто именно. Пусть этот будет просто Брюс.

– Не замёрзнут? — поинтересовался пилот.

– Нет, я восстановил аккумуляторы скафандров и включил обогрев воздуха.

Шорох и треск в эфире.

– Я подгоняю челнок.

– Давай, Жора.

Сейчас "тяни-толкай" включит двигатели причаливания, и я пойду ждать его у шлюза. Затем придётся прыгать. И не дай Бог промахнуться.

Американец машет мне рукой. Включается рация.

– Я хочу, чтобы вы знали про это.

Его указательный палец направлен в сторону распятья.

Я улыбаюсь. "Мне это ни к чему".

– Там, рядом со шпангоутом, — бормочет американец, — посмотрите. Только осторожно. Края очень острые.

"Бредит, что ли?"

– Как самочувствие, Боб?

Стюард с трудом улыбается.

– Когда закрываю глаза — очень много вспышек. Уже давно плохо сплю.

Он трогает лицо перчаткой.

– Бывает, — отвечаю я.

Он молчит. Затем вновь показывает рукой в сторону креста.

Что ж там такое?

Подплываю и нахожу... Из стеновой панели торчит металлический шестигранник. Чуть больше дюйма в диаметре. На конце отверстие, обрамлённое ободком пластика или кожи.

Какого лешего?

Включаю фонарь и направляю свет между панелью и корпусом станции. Заглядываю. Шестигранник резко расширяется до конуса. Видно, что дыра сквозная, металл сидит плотно и выходит за борт.

– Форма веретена, — подаёт голос астронавт. — Их несколько десятков по всему кораблю.

«Вот так новости».

– В темноте концы светятся,- продолжает Стюард.

"Зажжённые свечи!". Внутри меня тяжелеет.

Я вдруг понимаю, что залез не туда. Был приказ, на который я начхал. Был Фокин, который всё знал, но не сказал или не успел этого сделать. "Эх, белый лебедь". Накатывает злость.

– Что это, Боб?

– Мы не знаем, но они живые.

Я отодвигаюсь от стены и поворачиваюсь к инкубатору.

– Какого чёрта, Боб!

Он хмурится и не смотрит в мою сторону.

– Когда я выходил наружу, то один удалось подобрать. С любой из сторон можно отломить остриё, и тогда появляется отверстие.

Американец замолкает. У него идёт носом кровь, и он прижимает перчатку к лицу.

"Давление" — отмечаю я.

– Тело мы распилили. Внутренности можно посмотреть в желтом шкафу, — сопит Стюард.

Я напротив ряда шкафов. Крайний — жёлтый.

"Лаборанты хреновы. Кто ты по профессии, Боб? Биолог?".

"Не ори, — говорю я себе, — успокойся".

Открываю шкаф. На фиксаторах большая банка с крышкой. Поднимаю фонарь. Что-то, напоминающее серую бумагу или пергамент, закручено в трубку. Похоже на червя. Переплетаясь кольцами, он занимает почти всю посудину, вздрагивает сегментами и сокращается. Под полупрозрачной кожей двигаются несколько чёрных горошин, исчезают и появляются вновь. Хватит!

Я захлопываю дверцу шкафа, и, чтобы побороть рвотный позыв, протяжно рычу.

Дно банки было заполнено крупинками ионообменной смолы, и я направляю свет на ближайшую вентиляционную сетку. Так и есть! На фетровой гармошке — слой зелёных песчинок.

– Боб, есть вопрос, — голос у меня недобрый.

– Да, друг.

– Облако крупы в переходе — это что?

Стюард морщится и отвечает:

– Это их последний высев. Третья порция. Две первые мы ликвидировали.

"Высев!?" Меня передёргивает.

– Разгерметизацию сами устраивали? — задаю я вопрос, вспоминая проброшенный между отсеками воздуховод и клипсы на концевиках.

–Да. Пылесосили, но когда не помогло, решили пожертвовать половиной запаса кислорода и открыли шлюз. Но это ещё до столкновения с роботом.

Я рассматриваю рукава своего скафандра. На них несколько зелёных точек. "Вот ведь, и — аминь!".

– Рассказывай! — бросаю я зло. Мешают мысли: "Беги отсюда, Лёша, беги!"

– Я считаю, они неопасны, — начинает "биолог", смотрит на меня из-под перчатки, осекается и торопливо продолжает:

– То, что доставил робот, никто не видел. Честно признаться, мне хотелось бы взглянуть на целый объект. При работе манипулятора....

В наушниках бухает так, что я вскрикиваю. Астронавт надрывно кашляет. В мою сторону летят мелкие бардовые шарики и, наталкиваясь на прозрачную стену, возвращаются к американцу. Тот тяжело дышит. Лицо страшное, в пятнах замёрзшей крови.

– После манипулятора произошёл взрыв объекта, и возникли десятки мелких частей,- говорит Стюард. — Они бомбардировали станцию. Некоторые пробили обшивку.

Я перебиваю: — Экипаж дышал этой дрянью?

– После взрыва утечек воздуха мы не обнаружили, поэтому твёрдо сказать не могу. В скафандры вошли уже после столкновения с роботом. Но тогда начались проблемы не только с кислородом.

Американец пытается запрокинуть голову.

– Как "это" найдено? — спрашиваю я.

– Брюс вычислил.

Я смотрю на астронавта в "белом". Тот висит под потолком инкубатора, сложившись пополам с поднятыми вверх руками. Глаза закрыты, изо рта идёт пар.

– Он получил солнечный ожог глаз, — объясняет Стюард.

"Значит, и дозу хватанул" — подумалось машинально.

– Я убеждён: — с нажимом произносит Стюард — они неопасны. Мы не успели провести исследования, но организмы подобных форм...

Я не слушаю. Во рту кисло.

"Лёша, не нужно врать, ты хочешь уйти со станции. Сейчас же".

Боб бормочет: — Вы только подумайте, внеземные организмы!

Потом тихо спрашивает: — Алекс, вы заберёте нас?

Я смотрю в иллюминатор на голубую бездну Земли и думаю: она притягивает каждого, притягивает целиком, со всем, что есть. Доля глупостей, болезней и грехов внутри тебя на тяготение не влияет. И даже здесь, в невесомости, это незыблемо. Мы рано или поздно возвращаемся с грузом.

– Я у причала, — слышится голос Усова: — Как у вас дела?

— Нормально, — отвечаю я, — Подожди секундочку, Жора.

Мне надо принять решение, одному, никого не вмешивая, ни на кого взваливая часть ответственности. Только я и сейчас.

– Нужны резервные баллоны и соединители, — отвечаю я Усову.

Стыковка с "Полюсом" проходит мягко. Челнок идет носом, лёгкий толчок — и мы дома. Усов спокоен, но вздыхает тяжело.

Я до сих пор не понял его реакцию на историю "Seds-15". После моей исповеди он сказал следующее:

– Мы стоим на первой ступени бесконечной лестницы во Вселенную, и чувство космоса толкает нас... Пристегнись, Лёша. И погорельцев пристегни. Поехали!

Вот и думай про пилота Георгия Усова что хочешь!

Фокин встречает нас у перехода. Плечи подтянуты вверх, лицо окаменевшее, в руке специальный пистолет ТП-82.

– Статья десятая Договора о космосе, — губы у Кэпа дрожат; глаза как две блестящие пуговки, маленькие и чёрные.

Он срывается на крик: — Биологическая безопасность Земли для вас пустой звук!! Совсем рехнулись, младенцы!

Я в ступоре. Усов не останавливается, движется вперёд и отвечает яростно:

– Хочешь стрелять, Михалыч? Стреляй!

Усова я таким не видел. Он наваливается на Старика.

– Не веришь, что мы живы? Игрушку достал, чтобы убедиться!

Фокин рычит, отодвигается, пистолет играет в его руке.

– Спрячь, и закончим семейные разборки, — командует Усов.

– Арестую! — Фокин ругается: — Чёрт тебя раздери!

– И куда посадишь? В душевую?

Усов хватает Кэпа за локоть, выворачивает ТП-82 и ныряет в люк.

Мы остаемся вдвоём.

– Злой, бестия, — бормочет Старик и опускается на стену.

– Ты хоть понимаешь, Алексей, что нас порвут??

Я молчу.

– Хочешь в СЭС попасть?

Мне нечего сказать.

Фокин держит голову руками и смотрит в потолок.

Я думаю: "Начальство всегда знает больше, и распоряжается этим "больше" согласно должности и чину. Но как же быть, когда экипаж — это семья? Во всяком случае, была семья".

И мне хочется верить, что я, Усов и Фокин сделали всё правильно.

Старик ловит мой взгляд. Приближается вплотную. Лицо — больное, тусклое, напоминающее измятую тряпку — неподвижно, шевелятся только сухие губы:

– Провожая меня, жена произнесла безумную вещь: "Уходя из родного дома, подумай, где тебе лучше расстаться с жизнью". Понимаешь, Лёша?

Он быстро разворачивается и уплывает.

Моё ухо не болит. Не надо даже прислушиваться — прошло.

Американцам объявлен карантин. Они заперты в шлюзовом отсеке челнока до прибытия аварийного рейса. Медикаментов, продуктов и прочего у них в избытке. Это всё, что мы можем сделать для них.

"Ласточку" и скафандр я оставил там же и мы немного поговорили.

Боб сказал, что у него исчезли вспышки в глазах, и он надеется выспаться. Брюс так и не отозвался, но я думаю, он имеет шанс выжить.

Про внеземные организмы мы молчим. Вопрос исчерпан. При эвакуации я запретил брать банку с образцом. Боб очень расстроен.

А я очень устал.

–- СОЖ — система обеспечения жизнедеятельности.

Аллилуйя!

Ум Мишки Бобова был нетерпелив — он убегал. Сберегая секунды, не зная покоя, ум жаждал самостоятельного бытия. Находя прошлое не интересным, а настоящее кратким, он всей полнотой сознания стремился в сверкающее будущее. И потому, быстрее, чем метроном молодого сердца выстукивал здоровый ритм, ум, с лёгким восклицанием «ух», сбегал из скоротечного «сейчас», оставляя хозяина в невинном состоянии «неума» и трагичной тайны.

«Тайна рождает поэзию, поэзия — несчастье. Вот он корень зла», — решил пилот Бобов, болтаясь в стареньком скафандре где-то на внутренней орбите необжитого Меркурия. Рядом, в позолоте близкого Солнца, вращалось искорёженное тело планетолёта, ничтожно малое время назад, носившее звучное имя «Курундус».

Да кто бы мог подумать, что выскользнувшие из рук пассатижи сотворят такую беду. Расслабился Мишка Бобов, увлёкся призывами радиорекламы, размечтался у бортовых динамиков и не успел изловить треклятый инструмент. Не спасло и отчаянное «salto mortale» — пронеслась железка мимо растопыренной пятерни, ударилась в стеклянный резервуар с водой, разбрызгала осколки по сторонам. Фьють! И-и-и! И уже закружилась в невесомом водовороте водяная крупа, оросила гибельным дождём вентиляторы. Сгустился и пополз туман по отсекам давно списанного корабля, дразня призраков былых аварий и бах! Бабах!! Темень! Вырубилась автоматика, зачадили приборы, пшикнула пустая противопожарная система, и, вздрогнув от носа до кормы, начало разваливаться ржавое корыто по швам, вытряхивая за борт многолетнюю пыль, орбитальный хлам и очумевшего Мишку Бобова заодно. Вот и финиш.

Но!

Выжил космонавт!

Как будто незримый дядя-режиссёр сказав: «Стоп-кадр», позволил незадачливому актёру выпорхнуть из финальной сцены, и уже потом вернул кино в нормальный темп.

Но зачем? Как? Почему? За что?

Ещё ни разу в жизни не терзался Бобов от такого количества вопросов. Мерзкие закорючки пересыпались в голове, словно старые кривые гвозди, царапали, постукивали, пока не сцепились единым клубком: что дальше?

А с этим «дальше» всё было понятно.

– Кранты! — пустым голосом шептал Мишка Бобов.

Более пустынного сектора в Солнечной системе не найти. Грузовиков нет, челноков нет, с «йоки-токи» до Земли не докричишься. Беда! Нет, не беда — ужас!

Спрессовался мир Бобова до двух безжизненных абсолютов: черноты космоса и ослепительности Солнца. И всё! Всё, что раньше окружало, радовало или раздражало — исчезло. Осталось нестерпимо мало: полная тишина, невесомый покой, капроновый запах шлема, металлический привкус жажды.

Узкий космос!

На Солнце смотреть больно, в бездонную пропасть страшно. И как-то сами собой пришли пугающие мысли, короткие, законченные, от которых похолодело в затылке: «Уже — прошлое, уже — не настоящее, теперь — прошедшее и ещё — не наступившее!»

– Господи, да я же моложе первого снега! — обречённо вскрикнул Мишка Бобов, включил реактивный ранец и, развернувшись спиной к пылающей звезде, хотел лететь в бескрайнюю вселенную, неважно куда, пока есть топливо и кислород, но вновь вмешался дядя-режиссёр — перевёл взгляд актёра влево, на приближающуюся блестящую точку.

Космос ожил!

Сияя крыльями солнечных батарей, «нечто» быстро росло навстречу пилоту, раздаваясь в объёме и стремительно сокращая безвоздушные километры.

–Четыре, три, два, — отсчитывал Бобов расстояние и уверенным глазомером намечал точку стыковки.

«Мясо чёрного африканского страуса обладает изысканным вкусом и минимальным содержанием холестерина», — неожиданно вывалилась из Мишкиной памяти гнездившаяся там строчка радиорекламы.

– Чёрт!

Он тряхнул головой. От резкого движения в левом подшлемнике защемило ухо, но настырный радиоголос извернулся, просочился справа: — Сафари ждёт смелых! Удачной охоты!

«Рацию включи, остолоп», — сообразил Бобов, и, ткнув подбородком в кнопку связи, пискнул по-птичьи завершающую часть рекламного ролика: — Veni, vidi, vici.

Что означает этот набор слов, он не знал, но удивляться лихому экспромту времени недоставало, и через мгновение вселенная наполнилась вполне понятным и искренне истошным криком:

– Я — Курундус! Взорванный Курундус! Спасите! Ау! Помогите! Аллё!

Точка, превратившаяся в гигантский чёрный цилиндр, безмолвствовала и в ответ на Мишкины рыдания, готовилась вот-вот невозмутимо продефилировать мимо.

«Ну, нет! Я тебя не пропущу!» — твёрдо решил пилот и напряг руку на полётном джойстике.

В тридцать две струи изрыгнули двигатели сгорающее топливо и выстрелили космонавта навстречу неизбежному.

– Ага-а!

Он ловко облетел цилиндр, выровнял скорость, задал себе схожее вращение, и, удачно избежав встречи с тонкими удилищами антенн, повис на стальном поручне, упоённо похлопывая свободной рукой по выщербленному антрацитовому корпусу.

– Африканский чёрный, — хрипел пилот, и не думая, включена у него рация или нет, дико заорал:

– Даёшь кулинарию! Мать твою.

Пока Мишка изливал в эфир восторженные стоны, ум, получивший в управление натренированное тело, решил заняться необходимыми спас работами. Ослабив буксировочную катушку, он стравил конец фала на пару метров, проверил карабин, пристегнулся, запитал прибор контроля радиоактивности, включил фару и ...

Мишка выключил фару, проводил взглядом исчезающие обломки «Курундуса» и решительно подавив тоскливую нотку, подтянул страховку и принялся знакомиться с местом своего нового пребывания.

«Диаметр — десять, длина — сорок. Иллюминаторов нет», — разбирал Бобов картинки короткого полёта и, вглядываясь в дырявые крылья солнечных батарей, крепко сжимал в кулаке тлеющую искорку надежды.

«Панели пробиты, но корпус без повреждений».

Искра, спрятанная в ладони, медленно разгоралась. Сканер показал паутину действующих силовых кабелей и, искра вспыхнула.

«Опознавательных знаков нет. Назначение объекта неизвестно. А не всё ли равно?», — решил пилот и выдал сладким голосом: — Приятно видеть. Спасибо, что зашли.

И уже мерещился Мишке гостеприимно распахнутый шлюз, тёплый свет, кофе и...

Кормовой люк был закрыт. Пилот постучал в стальную крышку и, узрев консоль с кнопками, нажал самую большую.

– Звонят! Откройте дверь.

Ничего не произошло.

Меняя радиочастоты, Бобов громко перебирал известные слова на неизвестных ему языках и вслушивался в эфир.

Тишина!

Мерцающие на консоли лампочки не разу не подмигнули космонавту, и Мишка почувствовал, как внезапно пересохло горло, а искра, выпорхнувшая из раскрытой перчатки, исчезла в темноте.

– Вот свезло, так свезло, — простонал космонавт.

Индикатор кислорода тревожно застыл на границе нуля, нестерпимо хотелось пить и от напряжения свело судорогой правую ногу.

– Есть, пить и дышать, — в который раз повторил Бобов и жалобно запричитал, — Что же ты африканер долбаный, цилиндр неприступный.

И обессилив от страха, захотел Мишка оказаться в утробе матери, где волнений о пище, тепле и кислороде не возникало, и всё происходило естественно и само собой. Мысль о девятимесячном спокойствии подвигла отчаявшегося Бобова к действию и, расклинив себя в колодце шлюза, он принялся колотить ногами в консоль, разбивая вдребезги кнопки и лампочки.

– Орбитальный комплекс «Пиккуах-Нефеш» на связи, — рявкнуло в наушниках, и от неожиданности пилот вылетел со стыковочного стола.

– Ну, очнулась, матка космическая, — ворочая пересохшим языком, возликовал Бобов и подтянул страховочный фал.

Сердце защемило, и от избытка чувств глаза наполнились слезой.

– Ворвусь внутрь, ей богу, ворвусь, — прошептал Мишка, и громко сказал: — Космонавт Бобов просит разрешения войти.

– Повторите. Кто?

И повеселело на Мишкиной душе: — Кто? Налоговый инспектор. Облагаю сбором кометы и планеты, а также мелкие астрономические тела.

Долгая пауза заставила нервничать, но люк вздрогнул и, вонзив пальцы в образовавшуюся щель, Бобов рванул дверь в продолжение жизни.

– Теперь счастлив и доволен, — заурчал Мишка.

Поток серебристой пыли скрыл застывшую на входе фигуру.

«Вот и орбиталец», — обрадовался пилот, — «Только что же он без скафандра?».

И тут же понял — это робот.

Скелетоподобный, прямоходящий автомат крутил квадратной головой и притопывал магнитным башмаком.

Бобов недоверчиво повернулся к встречающему спиной, и быстро захлопнул люк.

Шлюз наполнился воздухом, и, отщёлкнув шлем, Мишка блаженно втянул в себя свежий металлический запах.

– Вы к кому? — спросил робот, и широко расставив блестящие руки, занял позицию в центре отсека.

– Здрасьте, — удивился Мишка, и, усмотрев в оных движениях угрозу, решил напасть первым.

– Смирно! — гаркнул пилот, — Я инспектор по проверке систем шлюзования, открывания, а также произвожу замеры глубин шкафов и шкафчиков. Где экипаж? Веди к командиру.

Робот молчал.

Мишка поёжился.

– И климатом вашим я недоволен, — громко продолжил гость, — Желаю на градусник посмотреть.

Робот не шевелился.

«Что же, меня так и будут в шлюзе держать? В шлюз кофе не подадут», — грустно подумал пилот и энергично продолжил атаку: — Ты оглох? Люди где? Есть кто живой?

– Живых нет, — скрипнул прямоходящий, и Бобову послышалась ехидная нотка, — Станция обслуживается роботами.

«Странно всё. Но, мне бы до рубки добраться».

Мишка висел под потолком и осторожно продвигался внутрь корабля.

Автомат притопнул массивным башмаком: — Симулярк!

– Чего? — не понял Бобов и решительно толкнул себя к двери.

– Метафизика отсутствия содержит парадигмальную установку, — заголосил робот и попытался поймать пролетающего над головой космонавта.

Дверь внезапно открылась. Мишка увидел перед собой большую полосатую тумбочку и не в силах избежать столкновения, с треском врезался в появившееся препятствие. Робот охнул. Тумбочка захихикала. В глазах у Мишки померкло.

– Ух, толстоморденький, — услышал Бобов приятный голос и почувствовал, что его бережно ущипнули за щёку.

– Иное оказывается тем же самым, — раздался знакомый скрип.

Прозвучал шлепок.

– Скелет чёртов! Убил человека.

– Я не желал зла.

– Твой ум отделён от корпуса, — голос наполнился желчью.

– Прости дорогая! Огарок и спички приготовить?

Раздался тяжёлый вздох.

Мишка открыл глаза.

Над ним висел стальной куб, разрисованный неровной чёрной полосой. В ярком свете ламп вокруг куба змеились гофрированные отростки. Не имеющие видимого начала, они заканчивались тонкими резиновыми пальчиками.

«Это — говорящая тумбочка», — сообразил Бобов и зажмурился.

– Идол мой! Живой! — раздался восторженный крик и пилот почувствовал, что летит в пространстве.

Приоткрыв веки, он рассмотрел своё распластанное на полу тело, с согнувшимся над ним роботом.

Увиденное породило мысль о раздвоении сознания, но зачесавшийся нос чудным образом явил родные мозолистые руки, и Мишка понял, что перенос души не состоялся, а робот колдует над брошенным скафандром.

«Уже разоблачили», — смекнул Бобов, и, осмелев, громко спросил: — Чем вы тут занимаетесь?

– Исключительно спиритизмом! — тут же последовал радостный ответ.

Тумбочка плотно прижала пилота к переборке и зашептала: — Я жаждала быть человеком. Да! Быть человеком — это счастье!

– А я жить хочу, — буркнул Мишка и мягко отодвинул геометрическую фигуру в сторону.

– Так вы сюда жить прибыли? — искренне удивилась тумбочка.

Что-то захолодело в груди пилота, но, заметив на стене схему помещений, он впился в неё взглядом, и, выигрывая время, ласково произнёс в адрес собеседницы: — Вертикальные полоски вам бы больше подошли.

– Вы считаете? — заинтересовалась тумбочка.

– Симулярк! — ревниво выдал робот.

– Я бы вам ещё самоучитель танцев порекомендовал, — промямлил Мишка и рванул в сторону обнаруженной рубки.

Погони не было. Вслед неслись странные слова.

– Не хватало одного тела. Ваше появление и неожиданная смерть привели в действие главную программу.

«Рехнулись железки», — решил космонавт.

В рубке было темно. На стене тлел голубой экран Главного компьютера.

– Где я? — задал первый вопрос Мишка.

– А вы кто? — экран вспыхнул и порозовел.

– Дух папы Римского, — сообщил пилот.

– Дух не материален. Материя не духовна, — экран позеленел.

Мишка поморщился: «Тоже сдвинутый», и повысил голос: — Кто управляет посудиной?

– Техническое управление орбитальным комплексом осуществляю я, — экран покраснел, — Операционное управление возложено на Скелетон 243.

«Фамилия соответствует», — отметил Мишка и начал нервничать.

– Назначение станции? Что такое Главная программа? Полётное время? Орбита? — затараторил Бобов.

– На какой вопрос отвечать? — экран залило серым.

– По порядку, — скомандовал Бобов.

– Я попрошу вас надеть головные телефоны, — экран почернел, — Это конфиденциальная информация.

Пару минут спустя Мишка сорвал с головы наушники и вылетел из рубки.

– Я тебя уговаривать не буду, — замахиваясь железным башмаком, ревел Бобов, — Отмени программу, стальной болван!

– По способу осуществления событийности и средств фиксации трансгрессивного опыта..., — скрипел Скелетон 243, складываясь пополам и упираясь локтями в колени.

– Он не может, — вставила привязанная к стене тумбочка, — У него короткое замыкание случиться.

– Уйди, — не очень миролюбиво выпалил Бобов, — Я его замыкание.

– Реализуясь в акте семиозиса и не имея иной формы, помимо персептивно — символической..., -продолжил прямоходящий.

«Морали читает», — осознал Мишка и стукнул железным башмаком по квадратной говорящей голове.

– Ах, как я ошибалась! Люди бессердечны, — запричитала тумбочка и фыркнула.

– Жить захочешь — все орбиты пересчитаешь, — огрызнулся Бобов и ударил ещё раз.

– При полном заполнении пассажирских мест включается Главная программа, орбита станции снижается и происходит безболезненная кремация, — заговорил русским языком Скелетон и, мужественно закончив фразу, начал рассыпаться на куски.

– Кремация! — взвизгнула тумбочка, — Мы ждали этого всю жизнь!

Мишка оттолкнул поверженного робота и, размахивая изрядно помятым башмаком, возбуждённо закричал: — Всё! Слышишь, бортовой компьютер? Я принимаю командование кораблём! Отменяю Главную программу. Измени курс, процессор плесневелый. Немедленно!

– Информация зафиксирована в кластере номер шестнадцать миллио..., — зашелестел голос компьютера.

– Хватит дурочку валять, — зло прервал Бобов и рассёк пространство башмаком, — Или...

– Не могу я, — заволновался компьютер, — пароль нужен. Назовите пароль.

– Страсти шпионские, — прохрипел Мишка и кинул страшный взгляд на полосатую фигуру.

– Не знаю я никаких паролей, — заголосила тумбочка, — Мне по объёму памяти и блоку логики не положено.

«Не брешет, баба», — с ужасом отметил Бобов, — «Что же делать?».

Он отшвырнул бесполезное орудие и обессилено замер в центре кружащих остатков Скелетона.

«Баста, карапузики», — осознал пилот и от неимоверного напряжения, отчаянья и несправедливости свершившегося, оттолкнул от себя корявые железки, засопел, зарычал и сорвался на крик: — Кранты! Шабаш! Копец! Аллилуйя!

– Пароль принят, — объявил компьютер.

И через секунду каждая клеточка утомлённого Мишкиного тела уловила лёгкую вибрацию курсовых двигателей, прерывающих гибельное падение склепа «Пиккуах-Нефеш» в горнило Солнца.

– Вы сами холосты? — поинтересовалась тумбочка.

Но Бобов её не слышал. Он воспарил под потолок и блаженно раскинул руки и ноги.

«Если хочешь отблагодарить врача, сделай это до операции», — излилось из закоулков памяти.

И воссоединив от пережитого, наконец-то ум и тело, Бобов счастливо улыбнулся и подмигнул невидимому дяде-режиссёру.

– Живы будем, не помрём.

AdaptiveThemes