Skip to content

Спонсоры и Партнёры

Организатор фестиваля

 

Администрация Новосибирской области

Администрация Новосибирской области
Департамент культуры


Генеральные партнёры

 

Новосибирская государственная областная научная библиотека (НГОНБ)

Союз писателей России (Новосибирское отделение)

Литературный семинар Геннадия Прашкевича


Партнёры фестиваля

 

Такси "Мой город"


Информационные партнёры

 

Бюро неформальных событий

Алексей Ерошин. Bestia pavimentis

октября 19, 2010 Автор: Константин Бояндин

Алексей Ерошин

Bestia pavimentis

(повесть в рассказах)

 

1. Зверь каменный

Дом не любил весну. Как, впрочем, и осень. От сырости, очевидно, в нем просыпались разные застарелые недуги. Невесть откуда возникали холодные сквозняки, в перекрытиях начинали скрипеть разбухшие балки. Водопроводные трубы сипло сопели, краны фыркали. Даже стекла в рамах начинали меленько дребезжать, как в ознобе. Даже подъездная дверь хлопала с каким-то нездоровым кашляющим звуком — «а-агх»!

Еще дом не любил чужаков. Особенно мальчишек. От них всегда можно было ждать какой-нибудь неприятной выходки: гвоздем на стене из шалости бранное слово нацарапают или окно разобьют. А когда приходили представители жилконторы — дом притворялся мертвым. Это нелегко — притворяться, когда твои бока измеряют рулетками. От щекотки у дома краска вспучивалась пупырышками, а штукатурка шла трещинками. Поэтому дом слишком часто требовал ремонта. Но не это больше всего раздражало жилкомиссии, а то, что размеры квартир никак не совпадали с прописанными в документах. И только некоторые жильцы догадывались, в чем дело. А Тимофей не догадывался — он знал определенно, и ничему не удивлялся.

Квартирка понравилась ему сразу. Небольшая, но светлая, с видом на маленький липовый скверик. Дом тоже был небольшим — кирпичным, двухэтажным, под гулкой жестяной крышей с парой подслеповатых слуховых окошек. Здесь было покойно и тихо. Это потом уже Тимофей узнал, что дом не выносил пустого шума. Скандалисты в нем не приживались. Только скрипачу из пятой квартиры дом позволял репетировать без помех. В квартире скрипача никогда не тарахтели трубы, не текли краны и батареи. Видимо, душа у него была необычайно светлая, и не знала мрачных будней.

У Тимофея же черные дни случались. И тогда в комнате повисала призрачная полутьма. Стены сдвигались, потолок нависал так низко, что за него можно было задеть макушкой. Окна мутнели, липы за ними блекли, теряя краски. Если же упадок духа затягивался — дом начинал сердиться. Тогда от него можно было ждать чего угодно.

О природе такого явления Тимофей, конечно, задумывался неоднократно, но никогда не находил верных ответов. Поначалу же просто принял это, как внезапное проявление параноидальной шизофрении. То есть, уже потом он вычитал, как это называется. А первое время думал, что просто сошел с ума. Между тем, насторожиться надо было с первого шага в странную квартиру. Уж очень она Тимофею показалась, будто была построена специально для него. Уютная, а главное — наконец-то своя. Вошел — словно надел костюм, сшитый по личной мерке.

Первые месяцы все было просто прекрасно. Тимофей подшпаклевал трещинки, подкрасил косяки, наклеил симпатичные обои. Расставил немногочисленную мебель. Вечерами он стучал по компьютерной клавиатуре в такт мелодиям скрипача и слушал, как шуршат листвой липы в скверике. Он любил неторопливое пригородное лето, как любил его и дом. Любил расшаркивание дворницких метел на рассвете, урканье сытых голубей на чердаке и еле слышные шаги кошек по жестяной крыше.

Потом начались неприятности на работе. Страну лихорадил кризис, начальство ходило задерганное, и на вопросы о зарплате отвечало: «Благодари, что не уволили». Тимофей возвращался со службы злой, перешел на скудный рацион. В лучшие дни варил макароны с тушенкой, в худшие — без тушенки. От жизни такой начал попивать горькую и почти перестал прибирать в комнате. Войдя, валился в обуви на диван и забывался тяжелым сном. Тогда-то дом впервые проявил характер, окатив жильца ледяным душем из лопнувшей трубы. По углам разрослась густая паутина. Обои вдруг стали отставать от стен, заскрипели половицы. Комната стала душной и тесной, как собачья конура.

Если всему остальному можно было найти хоть какое-то объяснение, то произвольное сокращение жилплощади ни в какие нормы не вписывалось. Поскольку в явления мистического характера Тимофей не верил, то пришел к выводу, что внезапно слетел с катушек. Говоря по-простому, тронулся умом. Тогда-то и завел он книжку по психиатрии. Впрочем, в квартире она продержалась лишь один вечер, а к утру исчезла, словно растворилась в крышке стола. Но прочесть о параноидальной шизофрении Тимофей успел достаточно.

Правда, многих вещей это не объясняло. Например, исчезновения новых книг из шкафа. Некоторые книги так же таинственно возвращались на место, а некоторые пропадали навсегда. Обычно те, которые было ничуть не жаль. Тимофей бы вовсе не заметил их исчезновения, если бы не стал специально подмечать все странности. Проверить было просто: книгу Тимофей ставил на полку, а чек оставлял в кармане. Покупка пропадала, но доказательство ее приобретения оставалось.

Другие вещи также непостижимым образом перемещались с места на место. Вернее, на свои привычные места. Где бы Тимофей ни оставил графин с водой — он вскоре оказывался на подоконнике. Брошенные вечером на стул грязные вещи к утру неизменно перемещались в стиральную машину. Чистые — попадали в шкаф.

Психиатр долго и мутно пояснял что-то насчет загадок устройства разума в ответ на рассказ о странностях Тимофеевой квартиры. По его словам выходило, что людей без отклонений вообще не существует. И если отклонения не мешают жизни — лечить их не стоит, а следует принимать, как должное.

Специалист по паранормальным явлениям проявил к проблеме живейший интерес, но остался ни с чем: дом не пустил его даже на порог. Человеку неискушенному могло бы показаться, что это просто разбухла от сырости подъездная дверь, но Тимофей сразу понял причину. Едва шарлатан откланялся, пообещав заглянуть в другой раз, дверь открылась.

Однажды Тимофей, немного перебрав, наследил в подъезде грязной обувью, и его новые ботинки были немедленно вышвырнуты во двор. После этой выходки дома жилец осерчал и решил своенравную квартиру продать. Покупательница оказалась женщиной сварливой и бесцеремонной. Она критически окинула взглядом съежившиеся апартаменты, проворчав: «И это — двадцать метров? Да в этой комнате и шестнадцати не будет. А здесь, кажется, была дверь? Вы ее восстановите в прежнем виде, конечно...». В ответ на это на кухне жутко заскрежетали трубы — дом выказывал явное неудовольствие потенциальной жилице. Она, словно не замечая этого, продолжала ворчать: «Канализация, конечно, вся проржавела. Полы скрипят. Вы, голубчик, слишком дорого просите за эту рухлядь...».

Тимофей ходил следом в жутком напряжении и успокаивающе поглаживал стены, про себя умоляя дом потерпеть и не вышвыривать грубиянку в окно. Обои под пальцами шли мелкими мурашками, оконные рамы топорщились новыми занозами, стены недобро подрагивали — словно дикий зверь копил в себе злобу перед решающим прыжком. И когда подошли к осмотру кладовки, Тимофей понял, что в ней уже нет старого хлама, а есть только зияющая пустота — разверстая бездонная пасть каменного зверя, готовая поглотить непрошенную гостью. Тимофей закрыл дверь спиной, извинился и сказал, что передумал продавать квартиру.

Покупательницу он проводил до самой улицы, чтобы та не сломала ногу на лестнице, или не получила по голове куском штукатурки. Дом все-таки не сдержался и поддал ей входной дверью по мягкому месту. И еще долго после этого не мог успокоиться. Тимофею пришлось уговаривать его не сердиться. С этой поры беседы с домом вошли у него в привычку. Входя, он почтительно здоровался, а уходя — прощался.

Являлся дом самостоятельной сущностью, или был малой периферической частью исполинского организма под названием Город — Тимофей так и не смог разобраться. В конце концов, это стало неважно. Странности вошли в привычку и стали восприниматься, как обыденность. Словно это было в порядке вещей — обнаружить в день рождения на своем столе подарок в виде старинного пресс-папье. Или дивной красоты потертый стеклянный шар на елке в Новый Год — сейчас таких уже не делают. В качестве ответного подарка Тимофей купил собрание сочинений Диккенса — он заметил, что дом больше любит старинные раздумчивые классические романы. Дом принял подношение с ребячьей радостью — от удивления раскрыв окна нараспашку. А несколько дней спустя подъезд украсился золотой лепниной в викторианском стиле.

Но самое удивительное произошло, когда в дом явилась Она. Волонтер по переписи населения с волшебным именем Лида. Казалось, что в комнате зажглись все лампы разом. Стены раздвинулись вширь по меньшей мере метра на два. И чайник включился сам собой.

Девушка заполнила все графы очень быстро, но Тимофею не хотелось, чтобы она уходила. Наверное, не хотелось этого и дому, потому что дверь категорически отказалась открываться. Пришлось девушке согласиться на чашку кофе и выслушать рассказ о нраве каменного зверя. Не поверила, конечно. Тогда дом открыл ей дверь. Но не на лестничную клетку. За порогом расстилался бескрайний морской берег. Изумрудные волны лениво накатывали на золотистый коралловый песок атолла, в кристальную прозрачность лагуны смотрелись кокосовые пальмы, и лохматое солнце сползало по багровому полотнищу закатного неба к линии горизонта. Ночью Лида и Тимофей считали крупные, как яблоки, тропические звезды, неторопливо плывущие вокруг Южного Креста, и купались в их свете и в теплой глади лагуны.

Так холостяцкой жизни Тимофея настал конец. Впрочем, он был этому рад. Рад был и дом, что в квартире появились заботливые женские руки. А когда молодая семья стала ждать прибавления — откуда ни возьмись, в квартире выкроилась детская комнатка.

Все шло замечательно до того самого момента, когда главный архитектор города утвердил новый генплан застройки. Почтовые ящики дома пополнились казенными конвертами, в которых лежали уведомления о расселении жильцов. На протесты власти реагировали вяло, грозя выселить всех в принудительном порядке. В качестве устрашающей меры даже пригнали огромный кран с чугунным ядром, показывая, что не собираются отступаться. Липовый сквер вырубили, на его месте появился безобразный котлован с торчащей арматурой.

Дом захандрил. Входная дверь болталась на одной петле, чего сроду не бывало. Штукатурка отваливалась кусками. Обои облетали, как старые листья. Жесть на крыше задралась и стала протекать. Сдал старичок. Внезапно все увидели, какой он дряхлый. И по одному, по двое стали ходить осматривать жилье по новым ордерам. Тимофей с Лидой держались дольше всех. Но и они однажды не выдержали пронзительного скрипа половиц и хлюпанья трухлявых труб, решили взглянуть на новое жилье.

Новая квартира была светлой, гулкой, чистой, пахла свежей краской и не выказывала признаков жизни. Из окна открывался вид на автостоянку, но это было ничего — с шестнадцатого этажа не очень-то видно грязь и бензиновые пятна в лужах.

Возвращались с чувством странной тревоги, которое их не обмануло. На месте бывшего жилища стояла толпа зевак, окружившая пустой фундамент. Вещи жильцов были свалены тут же в большую кучу. Дом ничего не взял на память, даже Диккенса — он ушел налегке.

2. Кровать волшебных сновидений

Бабушка у Шурика была с причудами. Она очень подробно расписала в завещании, кому из родственников какая вещица должна причитаться. Вплоть до стаканов и трофейной серебряной чайной ложечки, найденной дедом при взятии Берлина. Кто-то получил кресло-качалку, старинную семейную реликвию позапрошлого века, кто-то — не менее антикварный буфет. Шурику досталась кровать. Не то, чтобы он имел виды на что-то большее, но ему стало обидно. Должна же была бабуля понимать, что в однокомнатной хрущёвке, где он жил с женой Шурочкой, этому двуспальному монстру со скрипучими пружинами да точёными ангелочками просто не хватит места. Впрочем, практичная Шурочка уладила дело просто: кровать решено было сдать в комиссионку, а на сумму от вырученных и сэкономленных средств купить раскладной поролоновый диван.

Практицизма Шурику всегда недоставало. Он чуть было не оставил кровать на месте вплоть до сдачи в комиссионку, но Шурочка настояла на том, чтобы забрать её сразу: мало ли что, а впереди выходные. Да и ребята из похоронной конторы пообещали недорого помочь с погрузкой. Словом, когда кровать, наконец, втащили в семнадцатиметровку, оставшегося места едва хватило на тумбочку и телевизор. Надувной матрац, которым доселе обходилась молодая семья, спустив, закинули в кладовку.

Улегшись, наконец, на скрипучее ложе и натянув одеяло, Шурик вдруг почувствовал странную лёгкость, как будто он повис в невесомости. Усталость утекала куда-то вниз, а взамен приходила приятная лёгкая истома, как от тёплой ванны, полной ароматной пены. И даже лёгкое поскрипывание пружин при каждом вдохе совершенно не раздражало слух, а скорее напоминало мелодичное пение птиц в лесу. Вскоре Шурик дофантазировался до того, что свежая льняная простынь показалась ему шелковистой травяной лужайкой. Запахло цветами и земляникой. Шурик слушал, как шумит ручей, как ветер шевелит макушки высоких сосен, и улыбался. Утром он чувствовал себя невероятно бодрым, как после отпуска.

  Представь себе, я сегодня видел удивительный сон,- заметил он жене, подсаливая за завтраком яичницу, - будто мы с тобой целый день гуляли по лесу, ели землянику и собирали грибы. Много белых грибов, у каждого была шляпка размером с тарелку. А потом пошёл дождь, и...

  И мы прятались от него в шалаше на берегу,- испуганно закончила Шурочка.

Было от чего испугаться. Всё сходилось до мельчайших деталей. Шурики всё утро восстанавливали ход событий волшебного видения, пока окончательно не убедились, что пребывали в одном и том же сне. Помимо чертовщины в квартире до самого вечера пахло белыми грибами.

Всю следующую ночь Шурики гуляли по бесконечному цветочному лугу. Пели жаворонки, перепёлки призывали поспать, мерное жужжание пчёл над клеверными головками вселяло в молодых супругов покой и умиротворение. Проснулся Шурик от звона разбившейся тарелки. Это Шурочка, встав готовить завтрак, обнаружила на кухонном столе букетик ромашек. Учитывая, что стояла середина декабря, это было более чем необычно.

Скрупулезный осмотр кровати не выявил ничего, кроме маленького дефекта: должно быть, при переноске грузчики проявили чрезмерное усердие, и в головах кровати край обшивки чуть надорвался. В дырку виднелась дерюжная прокладка и торчал бок пружины.

Всю следующую ночь Шурики нежились на море. Жарились на летнем солнце, купались и строили песочные замки. Утром, принимая душ, уже без особого удивления Шурик заметил, что у него обгорели шея и спина. Любимый внук поместил фотографию бабушки в рамку и водрузил ее на самое видное место.

  С этой кроватью надо разобраться,- заметила Шурочка за завтраком, перебирая в конфетнице россыпь цветных ракушек, ещё пахнущих йодоформом.

Житейский практицизм жены прекрасно уравновешивал житейскую непрактичность мужа. Понимая это, Шурик не стал возражать, и вечером в квартире появился странный гость. Он обошёл кровать и все углы с хитро изогнутыми металлическими проволочками, которые в его руках вращались, как сумасшедшие. После этого гость заявил, что всего за двести долларов он устранит энергетические аномалии, пока те не разрослись до космических масштабов, когда их устранение обойдётся много дороже. И ещё присоветовал купить у него парочку защитных амулетов, по пятьдесят долларов каждый. Шурочка заметила, что непременно над этим подумает, но после ухода гостя вычеркнула из телефонной книги его номер.

Ночью им снились горы. Шурики гуляли по альпийскому лугу, пили из горного ручья ледяную минеральную воду и любовались видами. Утром на столике их ожидал цветок эдельвейса в гранёном стакане.

  Мы непременно должны разгадать, в чём секрет,- заявила Шурочка за ужином,- мне кажется, это наше будущее. Организуем фирму по выпуску таких кроватей. Купим коттедж в престижном месте, машину, и всё такое. На путешествиях можно будет много сэкономить, мы ведь и так каждую ночь, как в отпуске.

Шурик почесал в затылке. Фантазия услужливо принялась рисовать самые радужные перспективы, среди которых новенький чёрный БМВ был одной из самых скромных.

  Может, осторожно разобрать её, и посмотреть, что внутри?- предложил он,- должна же там быть какая-то техническая штучка, которая заведует этими чудесами.

  Знаешь, там, в кровати, лежит что-то твёрдое. Я просунула руку в дырку, между пружин, и нашарила его,- сказала Шурочка,- правда, я не смогла его вытащить, очень уж оно далеко. Попробуй ты, у тебя руки подлиннее.

Шурик встал перед кроватью на колени, вытер проступившую на лбу испарину, засунул дрожащие пальцы в дыру и принялся осторожно шарить между пружин, путаясь в слоях набивки. Погрузив руку до самого плеча, он вдруг обнаружил в кроватном нутре что-то твёрдое и угловатое. Бабушка с фотографии на тумбочке укоризненно смотрела на действия любимого внука.

  Есть!- прошептал Шурик пересохшими губами.- Кажется, что-то нашёл!

Он аккуратно подтянул пальцами предмет и не без труда выудил из дыры маленькую потёртую жестяную коробочку из-под монпансье. Надпись на донышке коробочки гласила: «Кондитеръская фабрика «Манохинъ и сыновья», 1912 годъ». Шурика снова пробил пот.

  Может, не надо открывать?- вдруг испугался он.- Мало ли что...

Шурочка решительно взяла у него коробочку и подцепила ногтями крышку. По комнате поплыл тончайший аромат лимонных леденцов. Если не считать запаха, коробочка была совершенно пуста.

Шурику вдруг показалось, что бабушка с фотографии, стоящей на тумбочке, глянула на него с особенной укоризной. Он забрал у жены коробочку и поспешно сунул её назад, в дыру.

Ночью Шурочке снилось, что она ищет свой коттедж среди безликих многоэтажек, и никак не может найти. А Шурику приснилось, что они купили новый диван. Через неделю его сон сбылся.

3. Ночной каменщик

Тишина наступала примерно в половине первого. По будням, конечно. По праздникам, выходным — бывало и позже. Шаги в коридорах малосемейки затихали, умолкала музыка, замирала вода в трубах — дом засыпал. Но это была не та тишина. Дом еще долго успокаивался, устраиваясь на ночь. Эхо дневных звуков блуждало по лестничным пролетам, вездесущие проныры-сквозняки подыскивали место ночевки, вздрагивали холодильники, потрескивали остывающие телевизоры — какой-то невнятный гул все равно давил на уши. Настоящая тишина наступала в половине второго. Ольга наслаждалась ей, блаженствуя в звенящей пустоте, и лишь потом засыпала. Но только не сегодня. Она накинула халат, взяла сигареты и вышла на балкон, поеживаясь от промозглой майской прохлады.

Мегаполис разрастался стремительно, как раковая опухоль. Еще буквально вчера под окнами стояли частные домишки с покосившимися сараюшками, утопающие в буйных кущах сирени пополам с войлочной вишней, а сегодня — раскинулась новостройка. И в темном лабиринте цокольного этажа кто-то настойчиво стучал и стучал звонкой кельмой по свежей кладке.

Ольга щелкнула зажигалкой, прикурила сигарету и затянулась. Теплый горький дым потек в легкие, обволакивая их привычной отравой. Надо было давно бросить поганую привычку, да все не выходило. Метастазы каменного монстра глубоко проникли в тело.

Простакам кажется, что Мегаполис кончается там, куда доползают его улицы. Но это только видимость, его показные щупальца. Есть и другие, невидимые. Те, что дотянулись проселками до самых дальних деревень и опутали каждого их жителя. Выдрали тех, у кого корни оказались послабей, затянули в жадную каменную глотку, чтобы жевать, жевать, жевать, перемалывать в труху, по капле выпивая душу, иссушая ее, обращая в камень — основу собственного благополучия.

Днем Ольга приносила жертвы каменному Молоху — работала в маленькой сувенирной лавке. И только ночь была в ее распоряжении — до этого самого момента. Теперь, наверное, Город послал кого-то из ревностных служителей своих отобрать последнее — полчаса тишины перед провалом в привычное забытье.

«Вот сукин сын,- думала Ольга, облокотясь на перила,- дня ему мало — стучать». Она понимала, конечно, что все это глупость, мания, детский каприз, что тишины вообще не бывает. Но там, в деревне, были живые звуки — вздыхала в хлеву корова, сонно переступая с ноги на ногу, мыши в подполье шуршали, попискивая, на дальнем краю дежурно побрехивали собаки. За раскрытым окном шелестела листьями яблоня, на пределе слышимости стрекотали нетопыри, проносясь над крышей в погоне за ночными бабочками. Сверчок скрежетал за печкой. Ходики, конечно, гремели. Но как-то неторопливо, размеренно и уютно, что ли. Они не любили демонстрировать скоротечность жизни, отсчитывая минуты по-старинке, и только подчеркивали тишину и покой. Тот самый, которого здесь так не хватало.

Ольга проводила взглядом красный метеорный след окурка. Ночной каменщик все не унимался. Кельма продолжала постукивать торопливо и звонко, и ночная сырость разносила этот стук далеко окрест. Между тем, движения никакого на стройке не наблюдалось, кроме неясной тени в окне вагончика сторожа.

Ольга накинула пальто прямо на халат, сунула босые ноги в холодные туфли, вздохнула и выскользнула за дверь. Она не очень представляла себе, что скажет этому странному каменщику, да и скажет ли вообще. Звуки манили, звали, непостижимым образом пронизывая стены — звали именно ее. Потому что — Ольга это чувствовала — во всей округе не спали только трое: она, сторож и этот некто с кельмой.

Она на цыпочках прошла по гулкой пустой кишке коридора и спустилась к вахтерской. Дежурная бабулька похрапывала, уронив голову в кроссворд. Ольга неслышно пересекла вестибюль, заставленный велосипедами о трех колесах и детскими колясками, и вышла на улицу.

У земли звуки были слышнее. По ногам сквозил свежий ветер, уберегшиеся от вырезки тополя царапали ночную черноту корявыми узловатыми пальцами, стараясь дотянуться до бледных мерцающих звезд. Вокруг было пусто и жутковато. Забор стройплощадки начинался сразу за дорожным бордюром, и походил на Ольгин бюджет — зиял большими дырами. Посредством дыр население боролось, как могло, с расползанием Города — тащило для бытовых нужд все, что плохо лежало. Но дом, невзирая на это, рос — быстрей, чем его успевали растаскивать.

Ольга в студенчестве подрабатывала на стройках, и нашла, что с тех пор мало что изменилось. За забором петляла между штабелями плит и кирпичей разбитая подъездная дорога, освещенная бдительным оком прожектора. На рельсах дремал длинный и тощий, как цапля, башенный кран. От земли на цокольный этаж вели грубо сколоченные деревянные мостки. Идти внутрь было страшновато. Ольга подобрала валявшийся неподалеку холодный увесистый кусок арматуры и поднялась по скрипучим доскам в темный лабиринт.

Звонкий стук стальной кельмы разлетался по пустым кирпичным извилинам. Сначала казалось, что звучал он отовсюду одновременно — сначала глуховато, как будто мастер выравнивал раствор, а потом звонко, словно он прилаживал кирпич. Ш-шик — та-та-та — так-так-так-так. И снова. Ольга прошла немного вперед, и ей стало казаться, что звук идет из недостроенной соседней комнаты. Прожекторный луч пересекал ее всю — совершенно пустую. Заляпанная раствором кельма лежала поверх рабочих перчаток на штабеле приготовленных кирпичей.

Ольге вдруг стало жарко. На секунду ей показалось, что кто-то глядит ей в спину из темноты. Она оглянулась испуганно, но никого не заметила. Между тем, невидимая кельма продолжала стучать. Ш-шик — та-та-та — так-так-так-так. Ольга закусила губу и звякнула в стену арматуриной. Невидимый каменщик замолк на секунду, а потом стук его кельмы раздался с другой стороны дома.

В дальнем конце лабиринта вспыхнул свет фонаря и послышались осторожные шаги по бетонной крошке. Ольга шагнула в тень, подняв арматурину на уровень плеча.

– Эй!- позвали оттуда.- Кто здеся? Выходи, а то как стрельну!

– Не подходи!- предупредила Ольга.- А то как дам!

В проеме показался силуэт невысокого коренастенького человечка. Луч его фонаря скользнул по бледному Ольгиному лицу, и тускло блеснул на поднятой ржавой железке.

– Ты зачем тут? Сумашеччая, чо ль?

– Стучит,- коротко пояснила Ольга.

– А-а-а...- неопределенно кивнул силуэт,- стучит. А кто — не пойму.

Ольга шмыгнула носом и выдохнула:

– Так это не вы стучали?

– Не. Да опусти палку-то, не бойся — сторож я. Не обижу. Стрелять не буду — пошутил я. Нечем стрелять. А и не возьмешь его стрельбой-то.

– Кого?

– Ну... Этого, кто стучит.

Ольга опустила дрын.

– А кто стучит-то?

Сторож погасил фонарь и шагнул в полосу света. Лицо у него было располагающее. Даром, что небритое и морщинистое, как сушеная слива, зато доброе.

– Кто... Кабы знать — кто... А ты-то никого не видала?

– Нет...

– То-то вот и оно... Прям тебе мистика какая-то. Дрожишь-то со страху, али замерзла?

– Сама не знаю,- призналась Ольга.

– Это я к чему,- пояснил сторож,- чайник у меня на плите. Идем, отогреисся. Да ты не боись, мне молодые девки уж ни к чему — седьмой десяток разменял.

– Я и не боюсь,- ответила Ольга, бросив арматурину на пол.

Сторож поднял палец:

– О! Глянь-кось, угомонился.

Заварки сторож не жалел. Чай у него был такой крепкий, что вязал во рту.

– Зови меня деда Жора,- представился сторож, высыпая на затертую клеенку зубодробильные сушки,- а с этими осторожней — они только чуток помладше меня будут. Ты их в чае размакивай.

– Ничего,- улыбнулась Ольга.

– А ты девка-то, я смотрю, деревенская,- угадал деда Жора.

– А вы как узнали?

– Дык, здешняя разве куда ночью сунется?

– Не знаю.

– Во-от. А коли деревенская — говори, как на духу: в мелкую нечисть веруешь?

– В кого?- переспросила Ольга.

– Да в кого — в шишей всяких, домовиков.

Ольга подула на черный кипяток в жестяной кружке и пожала плечами:

– Не знаю, я их не видела.

– Я тож не видал,- признался сторож,- а слыхать слышал. Тебя-то вон тоже — чего принесло? Стучит?

– Стучит. А чего стучит?

Деда Жора бухнул в кружку изрядную порцию смородинового варенья и принялся его неторопливо размешивать, побрякивая ложкой.

– Я так думаю — дом у него тут был, у домовушки-то. А как сломали — осиротел, бедолага. Домовикам ить прописка не положена. Вот и строит себе новое жилье. Токмо домовик без приглашения не могёт селиться. А кто его пригласит, ежели никто в него не верит? Потому — беда с ним будет. Озлобится, чудить начнет, шишимориться.

– Чего?

– Чего-чего... Шебаршиться, беспокоиться. Пакостить по мелочи. Никому от него покою не будет. Посуду перебьет, пыли натащит. А ночью на грудь сядет — не вздохнуть, и ну дурь нашептывать, кошмарные сны напускать. От что бывает, когда домовик не при месте. Да что нынче домовик-то, коли сами хозяева не при месте. Ты, вона, чего не спишь, по стройкам ходишь? Душа, значится, не в порядке. А была бы в порядке — сопела бы щас мужику под мышку, ага?

– Ага,- согласилась Ольга.- А чего вы сами его не пригласите?

– Да приглашал уж. Не идет. Не то не нравлюсь я ему, не то не хочет в моем вагоне поселяться — он же временный. А может, и нету его вовсе, а я из ума уж выжил. Как думаешь-то, есть он или нет?

– Не знаю. Но ведь стучит кто-то?

– Да не стучит уж. Спугнули, чо ль... Или спать пошел.

– Да и мне пора,- сказала Ольга,- на работу завтра. Спасибо за чай, деда Жора.

– Да чо там. Заходи, ежли чо. Я всегда тута. Гвоздей вдруг надо, или доску какую — найдем. А то, может, поболтать. Ночами-то скука тута.

– Зайду,- пообещала Ольга,- рассказываете интересно, заслушаешься.

– А-а, чо там,- отмахнулся сторож,- не мешки ворочать. Это я завсегда... Тебя проводить, чо ль?

– Да я сама, тут рядом.

На улице стало еще темнее — звезды скрылись в тучах, в воздухе висела тонкая водяная морось. Прожектор с вагончика сосредоточенно глазел в недра кирпичного лабиринта. Тощая ссутуленная тень Ольги скользнула по свежей кирпичной кладке и замерла у пустого оконного проема. В окне сидел огромный черный кот.

– Эй, каменщик,- тихонько позвала Ольга,- иди жить ко мне. Я тебя приглашаю.

Кот сверкнул на мгновение зелеными фарами глаз и принялся умываться.

– Я дверь открою,- сказала Ольга.- Захочешь — приходи.

Кот спрыгнул с окна и растворился в темноте. Ольга пожала плечами, еще немного постояла и влезла назад в дыру.

***

Сквозняк нудно завывал в балконной щели, студя босые ноги. «Надо закрывать дверь,- подумала Ольга,- докурю, и закрою».

В коридоре послышались легкие, почти невесомые шаги, на порог легла короткая серая тень. Огромный черный кот вывернул из-за косяка, зажмурил зеленые глазищи и осторожно втянул носом теплый запах жилья.

– Заходи,- сказала Ольга,- не бойся.

Кот неторопливо прошел по коридорчику, заглянул в ванную, потом на кухню. Осмотрев скромные апартаменты, он вспрыгнул на кресло, свернулся калачиком и замурлыкал. Ольга закрыла дверь, погасила свет и нырнула в кровать. Закрыв глаза, она слушала мягкое кошачье тарахтение в темной тишине и чувствовала, как покой неторопливо расплывается по комнате. «Вот теперь хорошо,- думала Ольга.- Теперь — хорошо. Но еще надо будет купить ходики...».

4. Ингредиенты счастья

Вам никогда не казалось, что большой город похож на пиццу? Бог знает, что намешано в его начинке, и надо смотреть в оба, чтобы отхватить себе лучший кусок — чтобы и корка не слишком сухая, и сыру в достатке, и всего прочего. Поэтому и брать нужно не торопясь, осмотрительно, не первый попавшийся ломоть. Но и зевать, выбирая слишком долго, тоже не следует: можно ведь остаться ни с чем. Это Маринка твердо усвоила к своим двадцати трем годам.

Еще Маринка твердо знала, что счастье не сваливается на человека с потолка, как оборвавшаяся люстра. И не возникает ниоткуда, как в автобусе контролер. Счастье нужно лепить, как именинный пирог — внимательно и кропотливо, по рецепту. А уж рецепт Маринка знала назубок. Главное было — найти нужные ингредиенты.

Она полагала, что принц может не быть красив, но должен быть симпатичен. Что-то среднее между Делоном и Бельмондо. Попроще Давида, но получше орангутанга. Блондин, и при этом неженат и умен. Однако, умен тоже в меру. Без журнала «Нева» в кармане, но фамилию Коэльо принц обязан знать. Одет он должен быть просто, но не без изящества. Не в белый фрак, но и не в драные треники с пузырями на коленях. Разумеется, он должен правильно питаться. Никаких чипсов с пивом, шаурмы и всего прочего, сулящего в перспективе испорченную жизнь и продавленный диван.

Все эти составляющие можно было с легкостью найти в одном-единственном месте: в корзине покупателя супермаркета. Поэтому именно там и работала Маринка, сканируя на кассе содержимое корзин, и самым тщательным образом сверяя его со списком искомых ингредиентов.

Супермаркет хорош для такой цели еще и тем, что в нем легко подавать товар лицом. А Маринка была штучным товаром, за которым всегда стояла очередь, даже если другие кассы были свободны. Тем не менее, принца все не было. Вместо этого через Маринкины руки просеивались обычные обыватели. Их корзины содержали недопустимые предметы, не соответствующие эталонному списку ингредиентов: пиво, копченые куриные окорочка, пирожные, сигареты, дешевое вино и «Плейбой». А если волей случая в наборе не было запретных плодов, то кандидат оказывался или чересчур молод, или слишком стар, или уже был окольцован.

Дни проходили за днями, складываясь в месяцы, месяцы грозили сложиться в годы. Город-пицца кружился за освещенной витриной, поворачиваясь то одним, то другим боком, соблазняя на поспешный выбор. За стеклом по темному зимнему проспекту, шевеля серебристыми усами, пробегали троллейбусы, как тараканы по ночной кухне. Комариными стаями по весне зудели отогревшиеся байкеры. Машины в летней духоте жужжали в пробках, как мухи, прилипшие к липкой расплавленной ленте асфальта. Дело шло к осени. Природе, как и Маринке, все чаще случалось поплакать длинными и скучными темными вечерами.

Он был из весьма захудалого королевства, к тому же шатен и в очках. И все-таки, несомненно, это был принц. В его корзине лежали диетические ржаные хлебцы, пакет обезжиренного творога, банка морской капусты и диск с фильмом «Служебный роман». Принц был одет в ношеную, но стильную ветровку, синие джинсы и разбитые кроссовки. Маринка на мгновение заколебалась: все это находилось у самой нижней планки эталона. Составляющие не самого высшего сорта. Следовало рискнуть и подождать еще, или протянуть руку и схватить выбранный кусок. Касса прожужжала и звякнула, дразнясь язычком чека. И все-таки — это был принц.

Маринка бережно переложила драгоценные ингредиенты в полиэтиленовый пакет, прицелилась искусно подведенными зелеными глазами, кокетливо поправила выбившийся локон и ахнула из главного калибра мастерски поставленной улыбкой, из тех, что пробивают сердце навылет. Излишне говорить, что принц был сражен ею наповал.

Примерно в четыре утра их отрезвил зверский аппетит. Завернувшись во влажную простыню, Маринка прошлепала в кухню и открыла холодильник принца. Настоящая женщина, как известно, может сделать из ничего три вещи: скандал, шляпку и салат. Но ей не пришлось проявить это волшебное качество, потому что в холодильнике нашлись: едва початая курица гриль, сыр и несколько банок пива. Они жадно уплетали курицу, запивая ее пивом, и улыбались друг другу чуть смущенно.

– А я боялась, что найду только хлебцы с творогом и умру с голоду,- фыркнула Маринка, обгладывая крылышко.

– Да это соседка ногу подвернула и просила купить,- сказал принц.

Потом они долго курили на балконе, строя планы на ближайшее и отдаленное будущее, и разглядывали с двенадцатого этажа городские огни, рассеченные безлюдными проспектами на громадные ломти.

Вам никогда не казалось, что большой город похож на пиццу?

5. Просто дождь

Ночью шел дождь. Вода падала с неба. Это было загадочное и странное зрелище. В нем было что-то мистическое. Капли воды возникали в темноте и падали вниз, сливаясь по пути в длинные серебристые струи. Над городом ползли косматые тучи, цепляясь за антенны на крышах домов. Следом за тучами тихонько шел гром. Свой огромный барабан он закинул за спину и осторожно ступал на цыпочках, по случаю ночного времени стараясь не шуметь. Молнии он связал в один большой клубок, и они летели следом, тихонько потрескивая горячими голубыми искрами.

Дождь был совсем тихий, даже ветра почти не было. Однако погода была нелетной. Две мокрые ведьмы с китайскими зонтиками едва ползли на бреющем полете над самыми верхушками тополей. Их отяжелевшие подмоченные метлы почти потеряли управление, то и дело грозя свалиться в штопор. Ведьмы решили не рисковать. Они кое-как дотянули до ближайшей крыши, сложили свои китайские зонтики и побежали сушиться в лифтовую камеру.

В лифтовой камере жил лифтовой. Он когда-то служил в домовых, но чем-то проштрафился и был понижен в должности. С тоской вспоминая о теплом и пыльном чердаке с голубями, он добросовестно подвывал ночамив лифтовую шахту и старательно скрипел ржавой дверью, но начальство было глухо к его трудовым подвигам.

Лифтовой принялся жаловаться ведьмам на злосчастную судьбу, старость, ревматизм и сквозняки. Ведьмы прониклись сочувствием и взялись ему гадать при огарке черной свечи. Но свеча вскоре догорела, да и карты ложились плохо, и лифтовой совсем огорчился. Он уже совсем было собрался снова повыть в шахту, но тут пролетавший неподалеку небольшой неопознанный объект зацепился за высоковольтные провода. Он совершил весьма неизящный пируэт и с жестяным грохотом свалился на ту же крышу. Объект немедленно опознали, как марсианское летающее блюдце сфероидного типа.

Из блюдца вылезли два маленьких зеленых гуманоида и принялись осматривать повреждения, досадливо хлюпая хоботками и вполголоса чертыхаясь по-марсиански. Вскоре они промокли до нитки и тоже убежали в гости к лифтовому. Потом они все вместе тяпнули «для сугреву» соленой марсианской водки и при аварийном освещении сфероида принялись дуться в дурака, причем все пятеро страшно передергивали и приглушенно спорили хриплыми простуженными голосами. Боясь поссориться, они в конце концов спрятали карты и стали слушать по бортовому приемнику марсианские новости. Новости были по большей части хорошие, но это понимали только марсиане. Зато всем понравилась песенка в стиле марсианского кантри «Над красною равниной...». Ведьмы даже наладились было танцевать,но стало светать, дождь перестал, и гуманоиды засобирались домой. Ведьмы, конечно, огорчились, но не подали виду, и тоже оседлали свои подсохшие метлы. Они пообещали лифтовому похлопотать о переводе и смотались.

Оставшись один, лифтовой долго вздыхал, беспокойно ворочаясь с боку на бок, даже пробовал повыть в шахту, но вскоре успокоился и затих. Во сне ему было хорошо. В теплом солнечном луче,падавшемв слуховое окно, клубилась мохнатая чердачная пыль, утробно ворковали сытые голуби, разгуливая по нагретым стропилам, и сладко пахло вековым покоем и дремой.

А когда совсем рассвело и проснулись люди, асфальт уже подсох. Лишь на промытой траве висели крупные водяные капли. Люди ели дежурные бутерброды, пили дежурныйкофе, в полусне царапали вилками тарелки с яичницей. И никто не заметил, как высоко-высоко над городом гуманоиды сделали последний прощальный круг и перешли на вторую космическую. Их так никто и не увидел. Люди привыкли не замечать очевидных вещей. Они даже не заметили, что ночью шел дождь...

6. Вещий Олежка

Все началось, разумеется, неспроста. Началось все с автомобиля. По сути — даже раньше. Когда какой-то разгильдяй выдал водительские права другому разгильдяю. Вероятно, совсем не бесплатно, но это уже другая тема. Для Олега все началось именно с автомобиля. Который проскочил под красный, потому что водила-чайник отвлекся на телефонный разговор и затормозил в самую последнюю секунду. В дело вступили законы физики. Кинетический импульс бампера передался бренному телу пешехода, наглядно продемонстрировав закон сохранения энергии. Энергии этой хватило, чтобы журналист весом в девяносто два килограмма отлетел метра на два и крепко приложился головой об асфальт.

Водила, понятное дело, был далек от классической механики, поэтому напугался до синевы. Зубами застучал и затрясся, как велосипедист на брусчатке. Извинялся вполне натурально — руки заламывал, едва на коленки не падал. Олег и пожалел бедолагу, не стал заявлять. Решили дело миром. Отвез водила пострадавшего домой, компенсировал временную потерю трудоспособности некоторой суммой наличных, бутылкой хорошего коньяка и богатой закуской. В редакции Олег сказался больным и взял отгул. Да и делов-то — шишка. Большая, конечно, но дело не смертельное. Как в народе говорят — обделался легким испугом. Только вот сон ему в ту ночь приснился странный.

Приснился Олегу рейсовый автобус. Такой обычный с виду зеленый «караван-сарай», каких по городу полно бегает. На боку реклама стирального порошка, на задней двери неприличное слово накарябано. Только не в автобусе Олег будто бы едет, а словно поодаль за ним движется, в каком-то странном оцепенении. И аккурат на перекрестке у площади вылетает, откуда ни возьмись, груженый трубами МАЗ — не иначе, тормоза отказали — да сходу зеленому «сараю» в борт — хрясь! Понятное дело, крики, визг истошный отовсюду. Автобус точнехонько по «гармошке» пополам порвало. Глядь — а из него тела человеческие сыплются, как потроха из распоротой рыбы. Тут оцепенение спало, вздрогнул Олег и проснулся в холодном поту на диване.

Сна — ни в одном глазу, в шишку на голове кровь стучит, сердце готово через рот выскочить. Поднялся Олег, принял контрастный душ, чаю вскипятил. Отлегло, вроде. А там уж и рассвело — на работу пора. Сжевал без аппетита безвкусный бутерброд и подался на остановку. А как автобус подкатил — тут Олега взяло по-настоящему. Смотрит он, а «сарай» тот самый. И реклама, и слово на двери неприличное. Оно, конечно, могло бы и раньше запомниться: каждый день, поди, перед глазами мелькает. А тут и всплыло, как по кумполу дали. Только не идут ноги в салон, хоть тресни — сразу холодный пот прошибает, и дрожь в коленках. Ну, автобус ждать не стал, все три свои челюсти захлопнул и повез тех, кого заглотить успел.

Постоял Олег немного, в себя пришел и на работу на такси поехал. Еще войти не успел, а его уже главвред поджидает. Никого в отделе нет еще, а горячий материал пропадает: на площади авария, груженый МАЗ в переполненный автобус въехал. Тут Олега в третий раз оторопь взяла. Шутка ли — сон в руку! Поехал на место — впрямь, все как ночью еще видел. Разваленный автобус, толпа зевак и опрокинутый грузовик с трубами. «Неотложек», понятное дело, полдивизии. Вернулся Олег слегка не в себе. Пока под впечатлением был — такую красочную заметку накатал, что шеф лично поблагодарил, и заметил, что такому ответственному журналисту можно бы всю рубрику передать.

Ночью Олегу приснилось, что горит старое крыло городской больницы. Пожарные тщетно пытались управиться с огнем, жадно пожирающим деревянные перекрытия. Лестниц не хватало. Ходячие больные сами пытались выломать решетки. У кого получалось — прыгали с четвертого этажа, спасаясь от пламени. Жуть, да и только. Олег не мог успокоиться, пока не опрокинул стопку коньяку. Приведя в порядок нервы, он первым делом решил записать все увиденные подробности. На случай повтора невероятных совпадений.

Больница загорелась по плану, в одиннадцать двадцать. Олег, сидя в кафе напротив, сравнивал происходящее с написанным и вытирал со лба холодный пот, поеживаясь от невозможного сходства сновидения с реальностью. Заметка снова не осталась незамеченной. Главред имел весьма довольный вид.

Так и повелось. Ночью Олегу снились катастрофы, которые днем повторялись наяву. Очень скоро подающий надежды журналист привык и к истошным крикам, и к чужой боли. Мог смотреть на кровь без малейшего содрогания. Стал рассматривать видения более внимательно, старался узнать о каждом пострадавшем побольше. Одно дело — заметка о безымянном штукатуре, переломавшем ноги при падении с лесов, и совсем другое, если штукатур этот — самородок-танцор, который больше не сможет заниматься любимым делом. Происшествие получает совсем другой драматический поворот, более глубокий трагический оттенок. Народ это ценит. Народ любит, когда к нему ближе. А это рейтинг, это способствует подъему тиража.

Через месяц Олег получил не просто рубрику, а целую полосу в пять колонок и подвал в придачу. Материала хватало. И не газетной водицы, а настоящего «мяса». Увесистых и ярких фактов. Олег записывал их утром, на свежую голову, а в редакции только дошлифовывал, укладывая, словно кирпичики, в цельное и стройное здание очередной статьи. Дошло до того, что даже перестал выезжать на происшествия. А зачем, если в подчинении целый штат молодых, голодных до работы журналистов? Знай себе рассылай по городу, да вноси корректуру в готовые заметки.

Коллеги удивлялись необыкновенному предвидению и шушукались в курилках, за глаза называя свежеиспеченного начальника вещим Олежкой. Еще бы: сам не выезжает, а правки вносит, как будто видел все своими глазами. Уважали, однако. Или просто побаивались небывалой осведомленности. Словом, все шло прекрасно вплоть до шестнадцатого ноября. В ночь на семнадцатое Олега сбил грузовик.

Белый, приземистый. «Все,- успел только подумать Олег со странной, спокойной отрешенностью,- это все». Он не пытался отскочить — знал, что не успеет. Просто стоял и смотрел в оторопело вытаращенные глаза водителя над сверкающей хромом надписью «Nissan». Удара он не почувствовал, просто внезапно наступила темнота, и все кончилось.

Проснувшись, Олег влил в себя добрый стакан коньяка. Перерыл ящики стола и отыскал забытые кем-то сигареты. «Ничего,- думал он, давясь дымом на застекленном балконе и кашляя с отвычки в предрассветные сумерки,- ничего. Предупрежден — значит, вооружен». Он не помнил улицы, где это случилось, не помнил времени. Не помнил ничего, кроме выкаченных глаз водителя и блеска хромовой надписи. Но это было не страшно. Достаточно было не ступать сегодня на мостовую — и ничего этого не случится. Его просто вовремя предупредили. Где-то там, внутри, под ложечкой, правда, остался неприятный холодок, который не смогла растопить вера в собственную исключительность. Наверное, что-то надломилось в нем при виде собственной трагедии. Что же — он понял не сразу. Это произошло за два квартала до редакции.

Почему Олег не понял этого сходу — да потому, что никогда не менял авторской позиции. Ни на работе, ни в жизни. Он лишь описывал события, но никогда не пытался их изменить. Ему и в голову не приходило, как запросто можно стать героем собственной статьи. Занять место рядового статиста, обезличенного героя газетной заметки, чье имя лениво просеивается читателем сквозь редкое сито внимания. Некто попал под грузовик. Что же с того? Сегодня он, а завтра другой. Не все ли равно, кто сегодня, кто завтра? Город ежедневно перемалывает с хрустом десятки человеческих судеб. Спаси этого, в сером пальто — его заменит вон тот, в синей куртке. Или тот, в красной. От перемены мест слагаемых сумма трупов не изменится. Каменный Молох так или иначе получит свою порцию жертв. Или же нет? Ведь можно же было попытаться? Почему ему это даже не пришло в голову? Почему? Почему? Когда это началось? Сейчас ли очерствела душа, или давным-давно ему стали безразличны герои собственных репортажей? Может быть, это было всегда? Да и может ли быть иначе? Существует же здоровый цинизм. Нельзя принимать слишком близко чужую судьбу — чужую боль, чужую кровь — это немыслимо. Просто жить не захочется.

Мысли текли ровно, в ритме размеренного шага. Мысли несли оправдание. Только успокоения никак не давали. Олег злился на себя за это. И больше всего злился за то, что ему было в самом деле плевать, кто там упал с крыши, на кого рухнула стокилограммовая сосулька или бетонная плита. Еще вчера он писал о людях, до которых ему не было никакого дела. Вот о той матери-одиночке с двумя детьми, у которой дом сгорел. Сдал заметку, а потом? Съел в буфете пару сосисок с лапшой, запил компотом и преспокойно пошел домой. Ну, а что еще? Что? Что? Завтра кто-нибудь из коллег мог бы написать что-то вроде: «Под колесами грузовика погиб известный журналист. Короткий некролог и лживые соболезнования». А потом пошел бы в буфет жрать сосиски с лапшой. Се ля ви. Так почему же один Олег должен страдать от несправедливости мироустройства? Не его дело спасать человечество. Его дело — красиво констатировать факты. А городу все равно, чьи кости перемалывать в каменных жерновах. Его ежедневная жатва — просто сухая статистика. Олегу повезло: его предупредили. Он вне статистики. Кто-то другой, чужой и абстрактный, займет его место в заметке о ДТП, и с этим ничего нельзя поделать, как нельзя отменить восход солнца или приход осени. Какой смысл пробовать? Мысли текли ровно, в ритме размеренного шага. Мысли несли оправдание, только успокоения не давали. До редакции оставалось метров двести. До подземного перехода — пятьдесят.

Белый грузовичок показался из-за поворота, ярко блеснув хромом надписи «Nissan». Белая собачонка рванула через дорогу, завидев на другой стороне бездомную кошку. За собакой, размахивая поводком, бросилась девчушка в розовой курточке. Все произошло внезапно. И так же внезапно Олег решился. Вероятно, решился он раньше. Пять минут назад, или даже ночью. Но понял это только сейчас. И был уверен, что успеет — грузовичок проехал только полпути.

Олег отбросил, не глядя, сумку с ноутом, и с места взял спринтерский старт. Конечно же, он догнал ее, соплюху. Схватил сходу одной рукой за пояс, другой за капюшон — девчонка воробышком вылетела на тротуар со своей псиной в обнимку. Но в дело снова вступили законы классической механики. Олег передал импульс, и это привело его массу в состояние покоя. Впрочем, не только массу. Он не пытался отскочить — знал, что не успеет. Просто повернулся навстречу. «Все,- подумал он со странной отрешенностью,- теперь точно — все».

7. Чудотворец

Автобус был набит битком. Я поначалу испугался, что провалю экзамен, попытавшись распутать мысли всех пассажиров. Но кондуктор простуженным голосом объявила: «Рынок!», и салон мигом опустел. Я сосредоточился и услышал мысленное распоряжение Наставника — «Работай».

Разобраться в хаосе мыслей и желаний оставшихся в салоне пассажиров стало значительно легче. «Не торопись,- подбадривал Наставник,- оцени ситуацию внимательно. Возможно, того, кого ты должен одарить, здесь нет. А если есть — определи меру вмешательства. Не забывай основного принципа». «Помню,- подумал я в ответ,- максимальный эффект при минимальном воздействии».

Волна сочувствия нахлынула слева. Ого, какая мощная! Это старушка с кошелкой. Ее огорчила моя седина. Ну да. Такой молодой, а голова уже белая. Что же, закон сохранения энергии распространяется и на чудеса. Умение приносить счастье не дается задаром. В каждое чудо нужно вложить часть души, этот катализатор волшебства. Растратить легко, да трудно восстановить. Можно в минуту сжечь себя дотла, раздарить за час. Это и случилось бы со мной, не приди на помощь Наставник. Сгореть недолго, но пользы будет мало: вспышка света, и только. Счастье, доставшееся легко, быстро утрачивает и вкус, и цвет. Да и не нужно в жизни великого волшебства. Настоящее чудо просто, оно часто принимает форму сущего пустяка. Искры — вот что такое наши маленькие чудеса. Искры, зажигающие души. Максимальный эффект при минимальном воздействии. Я должен доказать, что понял основной принцип, применив его на практике.

Старушка продолжает смотреть сочувственно. Это надо пресечь. Я не нуждаюсь в ее силе, которой уже и так немного. Что там, в моем арсенале? Улыбка. Да, простая, легкая, счастливая. Это счастье — творить маленькие чудеса. Я счастлив. Зачем сочувствие счастливому человеку? Наставник одобрительно кивает и ставит галочку в блокноте. Старушка улыбается в ответ и поворачивается к окну. Закрываю глаза и мысленно заглядываю в ее кошелку. Там лежит фоторамка. Красивая фоторамка. Старушка собирается вставить в нее портрет мужа. И радуется, что нашла такую подходящую и недорогую вещь. Теперь сквозняк больше не будет сдувать портрет с комода, и можно будет говорить с фотокарточкой, как с живым человеком, и будет уже не так одиноко холодными зимними вечерами. Старушка думает о том, как хорошо ее покупка подходит к портрету, и счастливо улыбается. Здесь мне делать нечего.

Смотрю дальше. Мужичок средних лет глядит в окно. Ищет приметы наступающей весны и находит: отогревшиеся воробьи-беспризорники кучкуются в галдящие разбойничьи стайки, тополя вдоль обочин отряхнулись от снега, выправились и потемнели. Мужичок радостно щурится на солнце, уже нешуточно греющее через окно. Лицо обветрено, пальцы грубы — работяга. В руках — пакет с веником и бутылка пива: едет в баню. К друзьям. Одежка неказистая, но ухоженная: жена постаралась. Едет мужичок, улыбается. Доволен, как слон: суббота, баня, друзья, любящая понятливая жена. Что еще нормальному мужику для счастья надо? Пива бутылку? И пиво есть. Здесь мне тоже делать нечего. Смотрю на Наставника. Он кивает: «Работай дальше». Работаю.

Девочка на переднем сиденье. Через плечо коньки переброшены. Едет на тренировку. Волнуется немного: сегодня сдавать «Риттбергер». Чувствует, что готова, но все-таки немножко боится. Подбирается внутренне. Прокручивает в голове технику — толчковую ногу согнуть, мах, оборот и приземление. Тренер одобрительно показывает большой палец — «Хорошо!». Девчонки аплодируют. Вот оно — детской счастье. И здесь моя помощь не требуется. Детям вообще очень мало нужно. Не то, что некоторым. Некоторых нельзя сделать счастливыми. Но такие люди не ездят в автобусах. Они пролетают мимо в красивых быстрых машинах. Они гонятся за счастьем, как хищники за добычей. Они ищут его в дорогих вещах, в том, в чем его нет, и не может быть. Оно внутри нас. Чаще всего людям не хватает лишь осознания этого факта. Или они не могут в него поверить. Или боятся. Таким я могу помочь. Только надо их найти — тех, кому не хватает веры.

Вот парень у окна. А что, кандидатура. Студент-философ. Любопытствует о причинности бытия. Главным образом затем, чтобы осознать, почему это самое бытие к нему так несправедливо. Денег нет и не предвидится — необоротист, нерасторопен. Кухонный мыслитель. Натура не приземленная, размышляет о высших материях, о законах мироздания, а карман заштопать некому. Куда ты смотришь? Вот перед тобой девушка стоит, искоса поглядывает. Улыбнись ей. Всего одна улыбка, и у вас все сложится. О чем ты думаешь? Смотрю на Наставника, и он кивает: «Копай, копай». Копаю. Заглянем в конспекты.

Ого! У него, оказывается, разработана своя теория о везении. Распределение счастья в массе индивидуумов по экспоненте. Забавная ересь. Пробует вычислить процент «осчастливленных» и вероятность попадания под щедрую длань судьбы. Чудак. «Доживем до понедельника» не смотрел: «Счастье — это когда тебя понимают». Рядом с тобой человек, готовый понять, а ты в окно пялишься. Наставник подгоняет: «Копай-копай!»

Копаю глубже. Э, нет. Он заметил, что девушка на него смотрит. Взвешивает шансы, сопоставляет данные согласно своей теории. Балда. Спроси, как ее зовут. Ведь она выйдет через две остановки. Тогда ты вздохнешь: «Не судьба», и примешься подправлять график неудач. Очнись. Она же ищет предлог.

Наставник закрыл глаза. Значит, внимательно смотрит. Нужно решение. Стоп-стоп. Спокойно. Время еще есть. Главное — найти нужную ниточку. И очень осторожно дернуть. Связь такая тонкая, что оборвать ее — раз плюнуть. Одно неточное движение — и две судьбы разлетятся в разные стороны. Ветер жизни подхватит их привычно и разнесет по городским улицам навсегда. «Ищи!» Ищу. Что-то... Что-то в нем не так. Чего-то не хватает. Балансирует между решимостью и неверием, как цирковой канатоходец. Порыв есть, а смелости не хватает. Смелости и еще чего-то. Смотрю глубже. Кулак холодный и влажный. Что-то в этом кулаке было. Что? Ну конечно! Билет. Вот почему он сегодня сам не свой. Единственный раз вытащил счастливый билет. Флуктуация стройной теории. Кривая графика дала непривычный скачок. И сердце тоже. Вот почему он не смотрел привычно в окно. Он искал выигрыш по своему билету. Он съел его и ждал подарка судьбы. Ждал, что произойдет. Произойдет что-то, что изменит судьбу раз и навсегда. Ну, давай же, давай! Счастье не приходит само, даже если съесть выигрышный билет. За него нужно бороться.

– Не подскажете, сколько времени?- спрашивает.

Уже неплохо.

– Полчетвертого,- отвечает девушка.

– Спасибо...

Пш-ш-ш... Все? Заряд иссяк? Повисшая пауза перерастает в молчание. Еще немного, и связь оборвется. За поворотом остановка, и ей выходить. Легко усилием воли заставить их пойти вместе. Один пасс — и все. Но искусственная связь растает быстро. Это счастье на полчаса. «Думай!» Да думаю, думаю! Наставник делает вид, что спит: значит, весь внимание. Решение. Нужно решение. Незаметный пасс для маленького чуда. Максимальный эффект при минимальном воздействии. И решение приходит. Кондуктор. Вот кто мне нужен. То, что надо. Пожилая властная тетка, бывший мастер цеха. Сморщенная, как сушеная груша. Восседает гордо, словно царица, под сакраментальной надписью: «место кондуктора не занимать!» Ниже какой-то весельчак добавил маркером: «в окно кондуктора не смотреть!». Взглянув на нее, тут же прячу глаза. Кондукторы — самые подозрительные люди на свете. Сделайте вид, что боитесь, и у вас немедленно потребуют на проверку билет. Вот она уже ковыляет по салону.

– Ваш билетик?

Смотрит строго, с ехидцей. Поди ж ты, тоже счастлива: поймала. Достаю билет, предъявляю. А сам стреляю глазами на студента. Попал философ. От зорких глаз автобусной царицы ничего не скроется.

– А ваш билет?- вопрошает она,- Предъявляй, чего мнёсси?

Кривая графика невезения рухнула вниз, как подбитая птица, и пробила ось абсцисс. Бабах! Философ бледнеет.

– Я его съел.

– Чего?

– Ну, понимаете... Попался счастливый билет. Так вышло... Он у меня был, честное слово.

Девчонка улыбается. Очко за мной.

– «Честное слово»!- не унимается кондуктор.- А если проверка? А если все начнут билеты есть? Нету — плати штраф!

Счастье, купленное по автобусному билету, априори не бесплатно.

– Сколько?- обреченно спрашивает философ.

– Сто рублей.

Кондуктор в некотором удивлении — клиент быстро сдался. Она же не в курсе теории невезения.

– У меня только пятьдесят,- вздыхает философ,- и еще два рубля.

– На пиво, небось, находишь!- недоверчиво ворчит кондуктор.- Поедешь в парк, сдам тебя милиции, с нею и разбирайся.

– Я вам заплачу,- говорит девушка.- Вот еще пятьдесят.

– Спасибо,- улыбается философ,- я вам завтра же отдам. Честное слово. Вы где живете?

– Здесь, в микрорайоне.

– И я здесь.

Пассажиры заинтересованно смотрят, как они уходят по заснеженному тротуару. Он взял ее сумку, забросил на плечо. Кондуктор плюхается на место и объявляет:

– Следующая — «Центральная»!

Наставник одобрительно кивает и делает пометку в блокноте. Экзамен сдан. Я закрываю глаза и мельком заглядываю в завтра. Кривая в графике везения ползет вверх. Завтра у них все будет хорошо. А что дальше — решать им. Нельзя построить чужое счастье. Можно только совершить посильное чудо и заронить в душу искру. Храните ее, чтобы не погасла. Раздувайте. Все в ваших руках. А я свое дело сделал.

AdaptiveThemes