Skip to content

Спонсоры и Партнёры

Организатор фестиваля

 

Администрация Новосибирской области

Администрация Новосибирской области
Департамент культуры


Генеральные партнёры

 

Новосибирская государственная областная научная библиотека (НГОНБ)

Союз писателей России (Новосибирское отделение)

Литературный семинар Геннадия Прашкевича


Партнёры фестиваля

 

Такси "Мой город"


Информационные партнёры

 

Бюро неформальных событий

Илья Тё, рассказы

октября 9, 2010 Автор: Константин Бояндин

Аврора, жди меня, я иду

Алтарь для Иштар

Илья Тё

Аврора, жди меня, я иду

 

Я сел в аппарат, пристегнулся, пошевелил на голове гермошлем и помахал рукой техникам. Румын, который залез в аппарат чуть раньше, сидел слева, причем совершенно неподвижно. Когда я посмотрел на него, лицо напарника показалось мне почему-то абсолютно белым, почти матовым - словно мел или пена на молоке. Конечно, это был обман зрения, эффект от яркого света, заливающего площадку, вырывавшегося из жерл сотен прожекторов. 

— Как ощущения? - спросил я, решив поддержать товарища перед новым рабочим днем.

— Нормально, Ромик, - ответил он очень тихо и, в общем, без сильной дрожи. Однако голос румына при этом был хриплый, какой-то сдавленный, и я догадался, что мой бесценный напарник почти наделал в штаны. Страх окутывал его, плыл внутри, обтекал снаружи, сочился паром из пор.  

Тем временем, аппарат зацепили крючком транспортера, и потащили по рельсам вниз, на стартовую площадку. Я видел это множество раз, и поэтому не смотрел. Спустя минут двадцать - встали. Транспортер медленно отвалил, и мы с румыном как всегда перед стартом оказались сами с собой и друг с другом: два комка плоти в железной банке, с парашютами за спиной. Потенциальные трупы - вместе и вроде врозь. С ощущением близкой смерти каждый сражается в одиночестве. С ужасом, танцующем в сердце, каждый вальсирует сам.

В этот короткий момент, ничтожное мгновение передышки, когда руки и голова не заняты делом, а только лишь ожиданием, мне стало действительно страшно. Чтобы сдержать в руках дрожь, я ткнул румына кулаком в бок, поскольку в пристегнутом положении не дотягивался ему до плеча. И весело прокричал, сквозь нарастающий гул ракетоносителя:

— А что, Аврора, у себя в Бухаресте, ты, небось, не прыгал с такой высоты?

— Пошел ты, Ромик, - проорал мне Аврора Митич, среагировав на шутку именно так, как положено. - Я молдованин, а не румын. А ты что, прыгал с такой высоты в своей паршивой Вологде?

— Ну, бывало.

— Опять гонишь, Рома, - искренне возмутился он, - твой "яшка" и близко не дотянет до стратосферы!

Рассмеявшись в ответ, я лишь глубоко вздохнул. Конечно, это был треп, Аврора был прав, а я откровенно врал. И Як и Месер, на которых мне доводилось когда-то гонять за фрицами, казались бумажными самолетиками по сравнению с тем чудовищем, что должно было отринуть нас сейчас от земли. И с такой высоты я не прыгал никогда прежде. И очень возможно - не прыгну никогда более.

Гул тем временем достиг своего наивысшего пика - своей свистящей, разрезающей уши, заключительной ноты, такой знакомой мне по прошлым прыжкам. И это значило - у нас с Авророй счет пошел уже на мгновения.

— Значит так, - проорал в гермошлеме чуть сиплый голос руководителя ЦУП. - К старту готовы? Прекрасно. Напоминаю еще раз. Аппарат пойдет в небо на автомате. Вам нужно только пережить перегрузку и не сдохнуть раньше, чем я велю. Как только пройдете уровень стратосферы, датчик высоты выдаст сигнал. Автоматически. После этого вы вручную срываете люк и по очереди, я повторяю, по очереди, выпрыгиваете с парашютом. Примерно минуту идете в свободном падении, затем раскроется парашют, и скорость падения начнет замедляться. Цель задания, таким образом, - подняться на сто километров, прыгнуть и приземлиться в заданной точке живыми. Вы слышите, черти? В заданной точке ЖИВЫМИ - это приказ! Голованы из расчетного подсчитали, что падать из космоса каждый из вас будет примерно семь с половиной минут. Вы уж их как-нибудь переживите, а то у нас мало осталось нормальных парашютистов. Вопросы есть?

— Семен Палыч, - подал голос Аврора, пытаясь шуткою, как и я, отогнать липкий холод от немеющих в ужасе позвонков, - а вот ежели мы из космоса будем падать, так может мы теперь космонавты? И по звезде вручат, аки Гагарину?

— Хрен ты, а не космонавт, рожа молдованская, - просипел в гермошлеме ЦУП. - Вы из космоса будете именно падать, а вовсе там не летать. В минобороны нужно точно знать, с какой высоты, бойцы могут прыгать с парашютом десантируясь на вражескую территорию, и с какой не могут. Орать об этом по всем каналам никто не станет. Понятно вам, товарищи испытатели?

— Так точно, товарищ генерал-майор!

— Да вы не волнуйтесь, - смягчился вдруг грозный голос в наушниках, - с таким опытом прыжков как у вас, пролетите как мухи, ей богу. Ромик, ты че молчишь? 

— А у меня нет вопросов, товарищ генерал-майор. Партия сказала "надо", комсомол ответил...

— Все! - отрубил генерал. - Валяйте, черти, время на старт.

В следующую секунду он отключился, аппарат дрогнул всем своим стальным телом, как будто загнанное животное от заряда картечи в бок, и мы с Авророй действительно стали "валять", вернее валяться на своих креслах, со скипом сжимая зубы, чтобы не заорать. Окружающий воздух вдруг стал массивнее чугуна, нечто ужасное вдавило меня в жесткое стартовое сиденье, будто втоптав в него сапогом. Один техник рассказывал мне, что технология таких стартов не отработана, все оборудование - экспериментальное, и перегрузки рассчитаны лишь приблизительно и примерно. Это потом, спустя месяцы, космонавты на орбитальных станциях будут махать руками в телевизионные камеры и улыбаться Стране Советов. А чтоб они улыбались, есть мы - безумные крысы для опытов и для рывков.

Где-то слева, Аврора смеется от предвкушения подвига или стенает от раздирающей ребра боли - я не могу разобрать. Наверняка смеется, ведь от боли он не кричит никогда. И только красная, жуткая, почти кумачового цвета кровь, такая яркая в заливающих мир лучах света, плещет из его носа жирными кривыми потоками.

Мы поднимаемся вверх. Сначала медленно, затем быстрей и быстрей. Иллюминаторов нет, они нам и не нужны. Мы с Авророй старые птицы, и сверлили собой небеса уже больше тысячи раз. Скажу вам - нечего там смотреть. Смотрите внизу, на земле. Я опускаю веки, и лица жены и дочки проплывают передо мной. Сегодня, как и всегда, семья не хотела меня отпускать. Но я опять отшутился: мол, что вы, обычный рабочий день. "Сегодня прыгаешь?" - спросила меня жена, как будто чувствуя мой подсознательный, тщательно скрытый, подавленный волей страх. "Всегда!" - подмигнул ей я и в губы поцеловал.

Кровь скользит по губам Авроры, а из жерл ракетоносителя вниз исторгается пламя. От нас сейчас ничего не зависит, думаем мы. Думаем вместе, одновременно - мой верный Аврора и я. Поднимемся - хорошо, но если что-то сорвется, то сдохнем наверняка. Из стратосферы нет выхода, кроме того, которым мы попытаемся сейчас спасти свои жизни. Вот это и есть наша вера, наш гимн, наш священный догмат. Если выживем, будем жить, а если не выживем - к черту! "Фатализм? Стоицизм? Мистицизм?" - часто спрашивают меня на земле. О нет, отвечаю им, это всего лишь привычка.  

Наконец датчик щелкает, и я открываю глаза. Связи с ЦУПом нет на такой высоте, да и не о чем говорить: "вручную срываете люк, приземляетесь в заданной точке"!

Я отстегиваю ремни, тело парит над сиденьем. Вокруг уже царит невесомость. Аврора кивает - давай! Я подплываю к крышке и, зацепившись ногами за встроенные уступы, выворачиваю рычаг до упора. Крышка внезапно срывается, и бешенный рывок воздуха выстреливает мной из кабины...

Спустя секунду я вновь открываю глаза. Шлем заливает рвота, затылок ужасно саднит. Там, внизу, кто-то сделал маленькую ошибку - это ясно теперь как день. Очень глупо так умирать, решаю я, и пытаюсь осмотреться вокруг. 

Мир неистово вертится, обегая мой шлем по кругу, однако повсюду я вижу одно и то же - куски и части бездонных, серых, безграничных, враждебных небес. Они сливаются в моих глазах в сплошной стеклянный неистово закрученный калейдоскоп. Земли не видно, но через семь с половиной минут, она врежется в меня как снаряд - это единственное, что я знаю наверняка. Ужасно саднит рука, видимо, сломана рывком ветра. Она не слушается меня, и каждое движение мускулов отдает жутким спазмом по всему телу, как будто уколом шпильки отдаваясь в самом мозгу. 

Жутким усилием, я концентрируюсь, и заставляю конечности повиноваться почти обезумевшей воле. Я выпрямляюсь в стойку ныряльщика и мельтешение мира медленно замедляется, сменяясь стремительным, но все же плавным скольжением сквозь толщи облачной рвани.

Но температура растет. Воздух бешено трет мне бока. Кажется, я весь горю, словно грешник в глубине преисподней. Я поднимаю взгляд вверх, но зажмуриваюсь почти сразу - ноги окутаны алым маревом. Они сыплют искрами, как крутящаяся стальная фреза.

Всего семь с половиной минут, успокаиваю я себя. Господь Всемогущий, пусть скафандр мой выдержит это!

И вот, наконец, впереди показывается земля. Она падает мне на голову резко, будто прыгнув из-за угла. Туман облаков расступается и твердь рушиться на меня тысячетонной стеной...

Следует страшный рывок – это раскрывается парашют.

Я не сдерживаюсь и кричу от нечеловеческой боли. Мне кажется, позвоночник мой порван, плечи вывернуты на изнанку, а сломанная рука, падает вниз отдельно от остального меня.

Удар!!!

Когда сознание возвращается, я слышу, как жужжит вертолет.

Семен Палыч склоняется надо мной.

— Жив, жив! - Причитает он. - Молодчина, Ромик, какой же ты молодчина!

Сильные руки медиков, срывают с меня тесный шлем и плотная, остывшая рвота, медленно сползает по моей шее и моим бледным щекам. Из опыта я понимаю, что прошел уже как минимум час. Я лежу на земле, все еще привязанный к парашюту, не чувствуя обваренных ног. От обугленных стоп цвета сажи, простирается борозда, - это след от моей посадки... А вокруг простирается степь. Ковыль шевелится как вода, волна за волной, бурунами и валами.

— Что Аврора? – хрипит мое горло.

Генерал мрачно качает седой головой.

— Мертв, - отвечает он твердо. - Мои голованы ошиблись. Сила воздушной пробки оказалась выше расчетной. А может, давление на такой высоте было сегодня другим. Мы думаем, что при выходе из аппарата, он ударился головой о проем. Компенсаторы выдержали, конечно, ведь удар был не сильным. Но в стекле гермошлема мы нашли микротрещину, толщиной с человеческий волос. Аврора умер мгновенно, как только разряженный воздух коснулся его лица.

Я киваю. Я все понимаю. Обычный рабочий день.

 

* * *

 

Спустя тридцать лет, рано утром, когда тьма еще правит, но уже готовится отступать, я выхожу на крыльцо своей старой хрущевки в Вологде и гляжу в черные, бездонные небеса. Сейчас там пусто и тихо, как в глинобитном колодце среди выжженой джезказганской пустыни. Звезд нет - они уже не горят. Ладонью, испещренной морщинами, я провожу по пергаментной лысине и остаткам седых волос.

Полуслепые глаза мои отрываются от небес и опускаются вниз, к земле. Они смотрят вокруг - на окружающий меня глупый, суетливый, копошащийся в грязи мир.

Мимо проскальзывает дочь. Красавица, если подумать. Она презрительно смотрит на меня - старого инвалида с ничтожной пенсией, и садиться в угловатую иномарку, которая увозит ее в Москву.

Там в Москве, полгода назад какой-то поддонок объявил о развале Союза. И в благодатной Молдавии, где похоронен мой бесстрашный Аврора, сейчас другая страна. В каком-то смысле, повезло только нашему генералу - он скончался с инфарктом точно в восемьдесят шестом...

Зачем мы делали это, размышляю я иногда? Ваяли державу, верили, не жалели здоровья, молодости, семейного счастья и даже жизни самой? Ради этого - нищих пенсий, убогих квартирок и подержанных иномарок, увозящих от нас дочерей?

О нет, говорю я себе, мы делали это ради совершенно иного. Великого, злого, страстного. Не имеющего меры или цены!

На груди моей, на лацкане старого пиджака, качается маленькая звезда. Золотая звезда, врученная мне моим Советским Союзом. Ничтожный кусок металла... Благодарность огромной нации одному из своих бесчисленных, забытых ныне героев!

Я вновь поднимаю голову и гляжу в небо сильным, открытым взглядом. Врешь, говорю я во тьму, одна звезда все же есть! И снова смеюсь - как всегда, перед стартом на космодроме. Мне уже семьдесят пять и очень скоро моя звезда поднимется в небеса в свой самый последний раз. Поднимется, чтобы не упасть никогда.

И пусть мои руки дрожат, а глаза слезятся, я верю - моя Родина выстоит. И вслед за мной и Авророй, в это бездонное небо придут другие - бесстрашные, крепкие, молодые. Они будут искать и строить. Не из корысти, не ради убогой сытости. А только ... из жажды неба. И, конечно, - для жажды Земли!

На горизонте медленно разгорается новый почти кумачовый расцвет. Он очень ярок и красен - как цвет старого, настоящего флага.

Я гляжу на эту алую зарю и улыбаюсь.

Аврора, жди меня, шепчу я одними губами.

Я иду к тебе. Я иду.

Илья Тё

Алтарь для Иштар

«...Во имя Аллаха милостивого, милосердного!
Я боюсь близких подле себя, ибо жена моя
бесплодна. Дай же мне Господи, наследника от
Тебя!»
(Коран, Сура 19, «Мирийам», Строка 5)

Когда глядишь на равнины Марса ранним утром после праздника «энкиду», в них не верится так же, как при жизни не верится в смерть. Жгучие джунгли последней живой планеты простираются до горизонта густым фиолетовым ковром, мохнатым и шевелящимся под когтистыми порывами ветра. Признаться, цвета местной флоры поражали меня всегда с рождения в Храмовом городе, но лишь сегодня, возможность не только увидеть, но дотронуться до невиданных растений поразила все мое существо обжигающим холодом и тревогой...

Экономика Храма Иштар не напрасно покоилась на клоническом эквиваленте. Мера «жизнь» была старой денежной единицей, настолько древней, что не известно, когда именно она заменила доядерный доллар или юань властелинов. Я копил эту сумму так долго, что боялся вспомнить столь чудовищный срок. Земля погибла три миллиона зим назад, чуть позже раскололась Венера, два новых пояса астероидов украсили Солнечную систему хороводами планетарных обломков. Только Марс – отравленный Человеком, но сохраненный Богами, укрыл последние поселения нашей расы самоубийц.

Тогда, после катастрофы, когда население сократилось до крайних пределов, а деторождение приносило смертельно больных младенцев, первые клоны ожили в колбах военных лабораторий. Очень скоро, умники из «энкиду» предложили заменить нефть и золото на человеческую жизнь, - что было разумно, - и тело клона стало единственной валютой для выживших. Собственно, валют ввели две: первая, называемая сначала «клоническим центом», а чуть позже «душой» равнялась стоимости записи памяти на электронный носитель; более крупная единица, - «жизнь», - включавшая ровно тысячу душ, соответствовала стоимости посева взрослого клона. Чуть позже Храмовники выпустили ассигнации и монеты из пластика, в соответствии с указанными эквивалентами. Финансовая система стабилизировалась, мир поглотил предписанный Богами порядок.

Как бы там ни было, сегодня, в этот счастливейший день, благословленный Иштар и самым священным из городских Храмов, проблемы крепостных клонов меня совсем не интересовали. Три миллиона «жизней», гарантирующих собственную свободу, находились со мной. Расцеловавшись с друзьями и пожав руки знакомым девушкам, я не спеша собрал ранец с личными вещами и отправился в последний «агнатский» путь, с трудом сдерживая нетерпение,. Вещей у бывшего крепостного нашлось немного: несколько теплых пеплосов, оружие, хауберк, пара любимых свитков, табачный кисет – вот и все что требовалось счастливчику, достучавшемуся до небес. Алтарь Богини находился примерно в пяти кварталах от гончарной мануфактуры, в бараках которой я обитал последние триста лет. Не смотря на увесистый ранец, я решил не нанимать летучую лектику и пройтись до места пешком.

Сандалии весело шуршали по свинцовым уличным плитам, а папка с именным векселем, закинутая в поклажу меж пеплосами и хауберком, вдыхала уверенность и ощущение счастья. Когда башни рабочих кварталов исчезли у меня за спиной, вдали показались бронированные уступы Периметра, и я узрел перед собой ее Храм.

Признаюсь, более величественного строения в священном городе я не видел. Храм Ан-Шамаша был выше, чем у Иштар, храм Белу-Энлиля – роскошнее и богаче, однако Старая Сука всегда отличалась вкусом больше, нежели ее ухажеры.

Изящное здание белого мрамора походило одновременно на античный акрополь, украшенный длинною колоннадой и на египетские молельни с тяжелыми пилонами входа. Из центра комплекса произрастало сто башенок-глав, многоярусных, замысловатых, разнообразных, словно бы наползающих друг на друга, - летящих, будто стремящихся вверх. Парящий лес маковок, окружал громадный овальный шатер, покрытый сверкающей чешуей. Гладкие, как лезвие, и чистые как озера, чешуйки шатерной кольчуги преломляли свет городского Купола, истекающий от мириадов гигантских прожекторов, что освещали клонические кварталы ночью и днем. В зависимости от времени суток, прожектора динамично двигались, меняя наклон и угол, а блики света и тени, скользящие мимо улиц, выделывали стремительные коленца, танцуя меж башен и меж зеркал. То было смешение света, смешение стилей, смешение протяженностей и пространств, углов и линий, смещение разума, наконец, удивительное, почти неописуемое языком и неохватное взглядом... Мне, впрочем, не было дела до архитектуры обители Божества. Меня беспокоило то, что ожидает внутри.

Когда я вошел, священники встретили бывшего крепостного радушно. Послушник в пурпурной хламиде, улыбаясь, проводил меня в термы. Две девушки, клонированные красавицы, похожие как две капли воды, омыли мне ступни, грудь и низ живота, умастили кожу и волосы дивным пахучим маслом. Затем, задорно смеясь, убежали, захватив бронзовые амфоры и полотенца. Слуги-мужчины, предложили мне свежий хитон и сандалии, а мой изношенный пеплос старательно упаковали в холщовый пакет. Старые вещи я по-хозяйски заложил в ранец, привычно закинул ношу на плечи. Мы покинули термы, и я пошел за послушником дальше, в новый, освещенный электрическими светильниками коридор.

Высокие стены Храма украшали роскошные гобелены. Со сценами пиршеств и битв, и видами мертвой Земли и ядерными грибами на Марсе. Вся жизнь мелькала передо мной, пока мы с пурпурным проводником шагали на встречу к Богине.

Три миллиона жизней – невероятная сумма. Немногие клоны могут позволить то, о чем я просил в молитве божественную Иштар. Система труда в Храмовом городе устроена просто: каждый агнат приписан к мануфактуре, в каждой мануфактуре нам начисляют от пятисот до нескольких тысяч «душ» в сутки, что составляет до трех тысяч «жизней» в год. Проживание в городе Храмов требует определенных затрат и накопить три миллиона жизней за короткое время невозможно. В нашей мастерской я считался самым старым из крепостных, а в соседних мануфактурах не знал никого, кто был равен со мной по возрасту.

Восемьсот лет - чудовищная бездна времени. Человеческих тел за указанный срок я сменил очень много, ведь стоят клонированные оболочки дешево, словно свежее мясо. Однако приношения для Богов, а также развлечения для агнатов – вино и шлюхи, ставки на ипподроме и гладиаторские бои, - все это сжирало средства и «жизни» таяли у меня на руках...

Копить на Богиню я начал в четвертом столетии от рождения, чуть повзрослев и задумавшись, наконец, о будущем. В определенном смысле, жизнь агната совсем не сложна – работа и развлечения составляют большую часть нашей никчемной судьбы, однако такое существование кажется бессмысленным своим вечным однообразием и отсутствием изменений. Возможно поэтому, вчера ночью, пересчитав деньги на личном счете и обменяв их на именной вексель в банке, я обратился в храм с Молитвой Освобождения. Результаты воззвания к бессмертной Самке плыли сейчас мимо меня бесконечными джунглями из колонн...

Мы с послушником прошли через коридор и двигались сквозь центр огромного зала, украшенного величественными статуями далекого Прошлого. До армагеддона история людской расы в изобилии полнилась красочными событиями и героями, - жизнь человека была коротка, каждый горел, стремясь достичь невозможного. В городе Храмов, где жили бессмертные крепостные, пара десятков Богов и единственная Богиня, история умерла. В нашем мире ничто не менялось – как в склепе, куда вместо мертвых, вдруг поместили живых.

В конце гигантского зала, перед громадой массивного арочного прохода ведущего, очевидно, уже в обитель Иштар мы встали, и пурпурный сопровождающий в звенящей, мистической тишине указал мне узкой ладонью на столик возле колонны. За столиком сидел еще один священнослужитель, но уже не в пурпурном, а в ярко-алом плаще. Подняв взгляд на меня, он печально вздохнул и, щелкнув крохотным ключиком, отпер толстую книгу, лежащую перед ним на столе. Неподъемный оклад талмуда, отливал хмурым золотом и сверкал жирным блеском полированных самоцветов. Желтые страницы входного журнала Богини испещряли древние буквы, складывающиеся в бесконечный список мужских имен.

— Здравствуйте, сикх, - произнес священнослужитель в алом.

— Добрый день, святой отец, - как положено крепостному я поклонился.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя и род занятий.

— Иафет-800, святой отец. Церковный агнат.

Привратник поднял глаза и уставился на меня внимательным взглядом.

— Приличный возраст, - удивленно, но очень тихо прокомментировал он, - я вижу, сикх, вы склонны к пустым денежным тратам. Большинство агнатов вашего возраста уже посещали Богиню, сумев накопить необходимую сумму. Насколько я понимаю, вы перед Алтарем в первый раз?

— Верно, - я просто кивнул, - Но разве Богиня предписывает срок, за который агнаты должны собрать эту огромную сумму денег?

— Нет, разумеется, - казалось, привратник потерял ко мне интерес. – Какова ваша крепостная магистратура, Иафет-800?

Я гордо расправил плечи.

— Гончарная мастерская на углу Барбета и Кошевой, святой отец. Я погонщик роботов.

— Знакомо, - он хлопнул в ладоши. - Ну что же, приступим. Вчера поздно ночью, накануне праздника «энкиду», информационной сетью великого Храма зарегистрировано ваше письмо с Молитвой Освобождения. Молитва УСЛЫШАНА, сикх, подтверждаете ли вы ее?

Я снова кивнул и широко улыбнулся.

— А разве могут возникнуть сомнения?

Привратник картинно пожал плечами.

— Сомнения могут возникнуть только в вашей платежеспособности, сикх.

Я понял намек и, скинув ранец, молча достал конверт. Храмы священного города, не смотря на свою «божественную» принадлежность оставались насквозь коммерческими предприятиями, как и обычные ремесленные мануфактуры. Конверт полетел на стол.

Святой отец распечатал, достал немыслимо дорогую бумагу, внимательно перечитал, затем проверил бланк векселя на незнакомом мне световом аппарате. И, наконец, небрежно затолкал в металлический ящик, стоящий возле стола. Ящик фыркнул, мигнул, затем выдал расписку.

— Оплата принята, сикх. – Отчего-то печально проговорил церковнослужитель, протягивая мне кусок кассовой ленты. - Богиня примет вас через час, можете ожидать.

* * *

Богиня-шлюха всегда поражала меня красотой. Я видел ее несколько раз во время парадных выходов для торжественной литургии вместе с Белом и Ан-Шамашем. Блистательная женщина и мудрый правитель, она являлась для нас, церковных агнатов, тем немногим, чем может являться вино для измученных жаждой скитальцев.

Она и являлась вином! Для крепостной паствы, что составляла львиную долю населения города Храмов, физическое соитие с Богиней служило вожделенной мечтой, высочайшим из человеческих достижений.

Давно, за пределами времени, которые не способны охватить мой ничтожный разум и убогое воображение, люди рождались из чрева. В это страшно поверить, но не клонические колбы, а живые женщины порождали в древности поколения разумных существ!

После краха Земли и бегства в закрытый город, самки стали бесплодны, и только божественная Иштар – которую звали тогда иначе, - осталась единственной, способной к живорождению. В силу случая или природы, а может, волей истинного божества, имя которого не упоминается в городе Храмов, но переносится шепотом среди крепостных, Богиня стала последней женщиной мира, - единственным воплощением материнства и даже любви.

В городе Храмов у меня было много женщин, - череду лиц и раздвинутых ног, за восемьсот лет прошедших через постель в мануфактурном бараке, я не могу даже вспомнить. Однако Иштар являлась совершенно иным. При клонировании ее вечно юного тела, удивительным, почти невозможным способом, способность к живорождению сохранялась. Все Дети, появившиеся после гибели Земли, от самого первого, до самого последнего из младенцев, были рождены стройноногой Иштар, - богиней-матерью, богиней-женой, богиней-шлюхой, - любовницей многомиллионного Города!

В новом мире люди не умирали – клонические технологии гарантировали нам бессмертие, но человечество нуждалось в непрекращающемся, пусть медленном, но безудержном обновлении, и потому, накопившие три миллиона «жизней», уплатив эту огромную сумму, являлись, неся свое семя, к одной на всех, величественной Иштар.

Так появлялись Дети. Не часто, - раз в год или два, - но этого хватало, чтобы Город бессмертных мог жить и мог развиваться...

Проблемы Города Храмов, однако, уже совершенно не волновали. Всего через час Богиня ждала меня!

Тягостный срок ожидания минул минутой для крепостного. Раздался мелодичный звонок, привратник в кровавой рясе привстал и услужливо показал мне на дверь.

— Её Божественность готова, сикх, - произнесли его губы. – Вы можете войти.

Я вздрогнул, словно безумный. Никчемное прошлое вдруг пронеслось предо мной. Кабацкий разгул и дружеские застолья, тотализатор и пьяные драки, и много изматывающей, нудной работы, и бесплодные женщины, оставленные Белу-Энлилем лишь для утех крепостных. Иштар была не такой. А впрочем, откуда я знаю?! Стены храма поплыли вокруг меня, голова закружилась от вожделения и от страха. Ноги сами занесли меня внутрь.

Святая Святых, к моему удивлению, не поражала размерами. По сравнению с громадиной зала, где находился привратник, обитель Богини казалась небольшой комнатой. Стену напротив украшал гобелен с текстом Молитвы Освобождения, - той самой, что я отправил в сеть примерно сутки назад.

Под текстом молитвы стоял Алтарь. На нем возлежала ОНА.

Как следовало догадаться, Алтарь являлся огромным ложем, постелью для соития. Укрытый подушками, одеялами и простынями, он скрывал хрупкое обнаженное тело – желанное из желанных для миллионов оставшихся во вселенной мужчин. Богиня смотрела на меня из-под покровов спокойным внимательным взглядом и мудрость древнего существа, возможно, самого старого на планете, дух Матери Человечества, пронзил меня сквозь бездонно-черные очи.

Плавным движением Иштар откинула скрывающую ее ткань. Роскошное тело украшали только стальные браслеты на щиколотках и запястьях, толстые и тяжелые, словно оковы от кандалов. В пупке, в ушах и в носу, на розовых сосках, и в месте, которым определяется женщина, блестели стальные кольца, украшенные бриллиантовой крошкой. Копна волос, струящаяся и длинная, почти в половину роста богини-шлюхи, фиолетово-черная, насыщенная, низвергалась на белую кожу шелковым водопадом, чернее воронова крыла и глотки бездны безлунной ночью! Прижав холеные колени к плечам, Богиня погладила себя по бедрам и вдруг посмотрела на меня чарующим, почти гипнотическим взглядом, - мудрость Бессмертной исчезла из ее глаз, сменившись покорностью и призывом.

— Твоя молитва услышана, – проговорила она, и щебет дивного голоса порхнул от священного Алтаря к моему сраженному похотью разуму. Под тканью хитона внезапно проснулся друг, и чресла старого крепостного вдруг отвердели, налились кровью и переполнились до краев чем-то давящим, вязким и обжигающим!

Я бросился к ней.

— Я твоя...

* * *

Счастье вспыхнуло и опало. Когда спустя час, послушники в алом вели меня длинными коридорами храмовых подземелий, я не знал что думать, что спрашивать и о чем говорить. Чувства умерли в моем теле, ибо видит Господь, тот единственный, что сотворил Человека, большего счастья и наслаждения, чем с гладкокожей Иштар я не испытывал никогда. Любовь с Богиней подобна смерти – достигнув высшего, больше нечего и желать...

— Сексуальный контакт является частью нашей биотехнической процедуры, - вещал священник, тот самый привратник, что провожал меня к Её Алтарю, - зачатие очередного Дитя последней женщиной человечества, слишком важный процесс, чтобы мы доверили его случаю. Ваше семя, исторгнутое в Иштар, будет тщательно собрано медиками, изучено и обработано. Само зачатие мы проведем через несколько часов искусственным способом, результат будет сто процентным. Вы станете очередным Отцом, сикх, с чем, собственно, поздравляю.

Священник задумчиво помолчал.

— Однако, - продолжил он с нежданным энтузиазмом, - на меня возложена еще одна миссия, сикх. Я не только препровождаю удачливых крепостных агнатов к Её Алтарю, но и вынужден разъяснять состоявшимся Отцам некоторые дополнительные особенности случки с Богиней, после того как процедура сделки исполнена обеими сторонами. Вы понимаете, о чем я, сикх?

Абсолютно без чувств, я что-то невнятно пробормотал.

В ответ священнослужитель вздохнул.

— Ваша реакция более чем стандартна, сикх, - проговорил он, пожимая плечами, - не мне судить, насколько тело Ее Божественности отличается от тел заурядных женщин, однако все оплатившие процедуру зачатия, после встречи с Иштар не в состоянии о чем-либо думать или говорить. Феномен, разумеется, связан не только с мастерством Богини как сексуального партнера, сколько с психологическим потрясением, которое испытывает бесправный крепостной от самого факта соития с великой Иштар, правительницей нашего многострадального Города.

— Вам должно быть известно, что с появлением клонических технологий и фактического бессмертия, технический прогресс замедлился, - продолжил «алый» серьезным тоном, - причина остановки развития состоит в потенциальной бесконечности человеческой жизни. Боги и крепостные агнаты живут слишком долго, им нет нужды к чему-то стремиться, меняться, они привыкли к сложившимся устоям, не терпят реформ, и вообще необычайно консервативны. Это главная особенность стариков, даже имеющих молодые тела. Титанические усилия, предпринятые Богами во время последней войны, когда были построены Храмовые Города с замкнутой системой жизнеобеспечения, гарантировали выжившим относительно сносный быт и достаток ресурсов. Именно в этом – в бессмертии и достатке, заключается страшный удар, который мы себе нанесли. Чтобы обеспечить минимальный прогресс, цивилизации требуется новая кровь, некое постоянное обновление. В случае бессмертных клонических Городов, нам требовалось не столько генетическое обновление, сколько обновление разумов. Все выжившие после войны стали агнатами Города, и, чтобы состав населения с течением тысячелетий немного менялся, нам требовалось рождение Детей. Обычных несмышленых Детей, сикх, без них развитие цивилизации невозможно!

Священник в алом почесал рукой горло.

— Тут мы подходим ко второму выводу, сикх, на который вам следует обратить внимание, - продолжил он. – После ядерного армагеддона самки большинства видов животных стали бесплодны. В полной мере это касалось и «хомо сапиенс». Открытия, сделанные учеными накануне войны – а именно клонирование человеческих тел, а также запись памяти с электронного носителя в мозг, позволили нам излечить мутировавших мигрантов, дать им новые тела, позволили человечеству выжить. Однако вынашивать и рожать Детей могла лишь божественная Иштар... Клоны, как вам известно, всего лишь телесные оболочки, они не способны к обучению или саморазвитию, только к записи чужой личности в пустой мозг. В лице Иштар, таким образом, мы столкнулись с невиданным феноменом, похожим на талант Ан-Шамаша, способного управлять радиацией или Бела-Энлиля, получившего после ядерной войны дар управлять потоками электронов внутри сетей. Способность Богини к живорождению, явилась в каком-то смысле самым ценным из талантов Богов – ибо только она гарантировала Человечеству выживание вида... Тогда и возникла идея сделать Иштар не просто Великой Матерью, но неким символом абсолютного успеха и высочайшим достижением для работающего мужчины. После принятого решения, общественные каналы мнемовидения и генераторы снов в мануфактурных бараках стали активно пропагандировать идею секса с Богиней. Любовь к Богине, вернее сугубо физическое ее вожделение большинством пролетариев, а также возможность стать физическим отцом новорожденного Дитя, стимулировало агнатов необычайно, а, кроме того, придавало стабильность политической системе. Ведь ни один мужчина не станет противиться женщине, которую желает физически! В данном случае, мы объявили Иштар не только Богиней, но и верховным правителем, что, разумеется, сглаживало все шероховатости политического устройства.

— Зачем вы мне все это рассказываете? - чуть ошарашенный монологом церковника, я понемногу приходил в себя. Видения божественного лица, память о ласках, оставленных Богиней на моей коже, все еще будоражили воображение, однако мир, в форме сужающихся сумрачных подземелий, взывал к моему вниманию с каждым шагом.

— Затем, что вы меня совершенно не слушаете, сикх, а также потому, что инструкцией по Освобождению, мне предписано информировать раскрепощенных агнатов о нашем прошлом, не скрывая никакой правды. Третий вывод, в который мне следует вас посвятить, состоит в следующем. Купол Города ограничен. В нем может проживать одновременно сто миллионов агнатов, несколько десятков Богов и ни единым существом больше. Система города замкнута, самодостаточна, но ограничена, - она не терпит лишних ртов и, тем более, лишних легких. Вы никогда не задумывались, сикх, почему Молитва для соития с великой матерью носит название «Молитвы Освобождения»? И куда уходят старые агнаты, добившиеся близости с Богиней? Ведь их не встретишь на улице, - людей, которые занимались с Иштар любовью...

— Город очень велик, – прошептал я, пытаясь сопротивляться, и спотыкаясь от взбудораживших голову страшных, невероятных догадок, - никто не знает всех жителей, а кроме того, агнатов не выпускают за пределы рабочих кварталов, - на то мы и крепостные. Я думал, счастливчиков поселяют отдельно, в других частях ...

— Вы действительно в это верите? – усмехнулся священник.

— Мнемофильмы ...

— Вот именно – мнемофильмы! – Святой отец вдруг резко остановился. - Кому как не вам, познавшим великую матерь Отцам, освобождать место для собственных новорожденных Детей?! Ваш пеплос с вами, сикх, и с вами, ваш хауберк... Там, за границами Периметра минуло три миллиона зим. Мы не знаем, что происходит за пределами Города Храмов, и о том, что ждет вас снаружи, мне нечего рассказать. Новый мир, сикх, вы скоро увидите сами!

Решительно, он указал мне на стену. В темном боковом ответвлении подземного каземата, уже настолько узкого, что потолок едва не касался моего темени, виднелся новый проход, с ржавой железной дверью. Священник нажал рычаг, и дверь разверзлась передо мной. Когда я вошел, стальное полотно с грохотом захлопнулось за спиной, навсегда отрезая от старой жизни. Почти в полной прострации, медленно и растерянно, я снял с плеча ранец, привычно накинул на плечи резиновый пеплос и натянул хауберк. Кислородная маска хауберка использовалась агнатами для работы в подземельях, где не хватало чистого воздуха или в сетях воздушных коммуникаций, где могли оставаться следы ядовитых газов из-за Периметра. Однако каждый агнат, даже работавший в офисах Белу-Энлиля, а не в строительных бригадах Шамаша, имел кислородную маску вместе с набором стандартных технических инструментов. Зачем? Похоже, я знал ответ на этот вопрос.

Пройдя еще двести метров и через еще одну дверь, я оказался снаружи. Встав в узком горле туннеля, освещенного маленьким тусклым солнцем, кутаясь в пеплос и вдыхая отравленный воздух сквозь хауберк, я смотрел на грозные равнины Марса, - бесконечные, как жизнь клонированного агната. Жгучие джунгли последней живой планеты расстилались до горизонта пугающим, дрожащим ковром – необузданные и громогласные, словно ода, симфония исполнению глупых желаний, воплощение смертоносной Свободы, которую я только что получил!

В нашей сделке с Богиней было много несправедливости: она возникла из лжи, в которой путались как в сетях сто миллионов обманутых Храмами крепостных. Меня лишили всей прошлой жизни, достатка, быта, бессмертия, - и сделали это легко, почти мимоходом. Однако, по непонятным причинам, я не чувствовал себя обделенным!!!

За стон Иштар, за один взгляд ее чарующих глаз, за легкое касание белой кожи, за движение губ, готовых взорваться огненным поцелуем, я был готов заплатить даже в сотню тысяч раз больше! Она – последняя женщина Человечества, великая мать, которая восемьсот лет назад родила меня самого. И череда мужских лиц, что за три миллиона зим прошла через божественное ложе, - ее Альков и ее Алтарь, - должна быть страшней любой пытки, сильнее боли, безжалостней, чем любовь!

Вспомнив товарищей по бараку, я упал на колени и, посмотрев на звезды, обратил лицо на Восток.

— Господь Всемогущий, Милостивый, Милосердный, - зашептал я, сквозь кислородные фильтры, - не Ан-Шамаш и не Бел, но ты, Единый и Всеблагой, Царь в день Суда, что существует не в скорченных небесах, убитых ядерным взрывом, но в небе чистом, ином, - в невиданной бездне космоса и в наших проклятых душах! Прошу Тебя об одном: прости Её и спаси!

AdaptiveThemes