Skip to content

Спонсоры и Партнёры

Организатор фестиваля

 

Администрация Новосибирской области

Администрация Новосибирской области
Департамент культуры


Генеральные партнёры

 

Новосибирская государственная областная научная библиотека (НГОНБ)

Союз писателей России (Новосибирское отделение)

Литературный семинар Геннадия Прашкевича


Партнёры фестиваля

 

Такси "Мой город"


Информационные партнёры

 

Бюро неформальных событий

Юлия Рей. Сборник произведений

октября 7, 2010 Автор: Константин Бояндин

Юлия Рей

В ритме дождя (миниатюра)

Осень

Из цикла «Олимп»

Олимп

Выездной банкет

Новогодний подарок

Юлия Рей

В ритме дождя (миниатюра)

... Весенние лепестки чуть распустились. Почему дождь хлещет их так нещадно? Втопчут ли в грязь траву, едва пробившуюся к поверхности? Наверху земля твёрдая.

Я иду. Иду по поверхности гладкой и с трещинками. Зачем ветер треплет мои волосы? Я злюсь.

Тихо пою, смотрю на других. Они идут. Я не знаю, куда. Наверное — не хочу. Знать.

Где-то недалеко вздрогнула и застыла, застонав, гитарная струна, подарив мне песню из одного звука. Вон они идут, ребята с гитарой. Наверное, он задел ею о ветку куста. Сирени. Ей было больно, а струна, зазвенев, родила песню об этой боли. Но её никто не услышал. Кроме меня и гитары. А может быть, меня вообще никто не слышит? Эй, люди!

АУ-У!!!

Остановились, посмотрели, пожали плечами. Пошли дальше. Они меня слышат.

Но почему же тогда никто из них не услышал, как плачет ветка сирени? Никто. Только я и гитара.

Один мой знакомый сказал, что человек, идущий по улице с гитарой без чехла, либо большая сволочь, либо очень хороший человек. Так кто они, эти ребята с гитарой?

Я знаю о своём существовании. Живу ли я? Живёте ли вы, все остальные? Или мы просто существуем вместе, в отдельно взятой объективной реальности?

Почему вопросы приходят, когда меньше всего этого хочешь?

Дождь. Холодные капли падают на лицо, я стираю их и облизываю ладонь. Он неприятный даже на вкус. Злой.

Злой ветер, сердитые облака, серая и скучная земля кругом. Мокрый, склизкий асфальт. Плохо.

Когда выглянет солнце, всё, наверное, будет по-другому. Но будет ли солнце внутри меня? Или там так и останется пустота и злые капли дождя?...

Весна 1999г.


Юлия Рей

Осень

Печалью печальна
Сестра моя осень.
Дожди на прощанье
И серая просинь.

— Знаешь, какую картину мне хочется написать?

Арина некоторое время просто смотрит мне в глаза, потом разворачивает коляску и подъезжает к окну. За стеклом – хмарь и сырость, грязная чёрная дорога, проезжающие авто, обливающие грязью стоящих на остановке, потому что водителю лень вовремя притормозить. Я тупо молчу. Я знаю, что ответа не требуется, потому что я для неё сейчас – не собеседник. Я – нечто вроде говорящего попугая, кота на коленях, даже если я что-то и скажу, она меня попросту не услышит. Я ей не нужен. Нет, не так. Ей нужен не я.

— Я бы взяла чистый лист бумаги, белый, и на весь лист – лицо девушки с длинными, распущенными волосами, отрешённым взглядом и грустной улыбкой. Я видела такие лица. Знаешь, что означает такой взгляд? – Она снова поворачивается ко мне и вопрошающе-серьёзным взглядом смотрит на меня. Я покорно делаю озадаченный вид. – Он означает, что человек потерял своё место в жизни. Она не знает, что будет дальше. Не видит перед собой будущего. И в этом нет виноватых, либо виноваты сразу все: родители, учителя, друзья, любимый человек, который, быть может, и не знает, что он любим. В таком состоянии прыгают с моста. Или режут вены. Или пишут стихи.

— Или рисуют картины. – Зачем я это сказал? На пару минут в комнате воцаряется ломкая тишина. Часы на книжной полке бьют семь. Я молчу, но мне кажется, что тишина разбилась от боя часов, и мы оба сейчас порежемся её осколками. Она испуганно смотрит на меня, потом продолжает:

— Это должна быть графика. Чёрные линии на белом листе, тонкие, кое-где изломанные... – вздыхает. – Как её судьба. Её мысли. Она смотрит на нас через автобусное стекло, по которому стекают извилистые струйки дождя. Их немного, но капли – почти как слёзы.

Пару минут мы опять молчим. Я жду, когда она выговорится. Вообще-то, мне уже нужно идти, но если я прерву её сейчас, то неизлившееся встанет между нами на долгие месяцы. Это значит, ночные телефонные звонки с рассказами взахлёб, давясь слезами, как она ничего не может, ничего не получается, она – бездарность, она не в состоянии, не умеет рисовать, она никому не нужна, её талант – на исходе, не будет ни выставки, ни общения со знакомыми художниками, они все отвернутся от неё, а ей так это нужно... выезды на природу, и молчание в течение многих часов, пока она пытается изобразить кленовый лист, падающий в пожелтелую траву, а потом – жалобы на неподходящий оттенок красок, и мучительные часы долгих поездок и поисков по магазинам.

Я подожду. Подожду последнего, сакраментального вопроса неуверенного в себе гения.

— А за стеклом... - Ариша задумывается, но я знаю, что это – пауза Станиславского. Вдруг именно сейчас я решу что-то сказать, что-то такое, отчего тщательно прорисованная, дышащая, уже живущая в ней картинка рассыплется на мозаичные кусочки, и она убедится в том, что всё это – глупо, банально и смешно. Она боится разувериться сама и ждёт, что мои слова дадут ей опору для её неверия. Я молчу.

— Внизу я нарисовала бы дорогу... осенние, почти облетевшие деревья... покосившиеся деревенские домики и легковую машину у обочины, чей водитель – мужчина – стоит спиной к зрителю и смотрит на село, в котором он вырос. – Она опять ловит мой взгляд. Я спокоен. Я просто жду, глядя на неё. Видимо, в моём взгляде что-то такое есть, отчего она успокаивается и продолжает:

— Это будет самое трудное. Дать понять зрителю, что это – именно его село. Он оглядывается на прожитую жизнь, потому что должен идти вперёд, сделать что-то... что-то трудное для него. Поэтому он вернулся и теперь вспоминает минувшее. Потому что прежде, чем идти в будущее, нужно знать, не бежишь ли ты от чего-то в прошлом. Чтобы не совершить ошибки. Я назову это – осень. – Некоторое время мы оба молчим, потом Ариша всё же задаёт мне тот самый вопрос:

— Как ты думаешь, у меня получится?

Мне почти смешно. Спрашивая меня, она превращается в маленькую девочку, ищущую одобрения взрослых. Но я знаю, что она не задаст этого вопроса больше никому и никогда. Я наклоняюсь и беру ладонями её лицо, всматриваюсь в её глаза. Они – бездонно-чёрные, два провала в космос. Я почти шепчу, но знаю, что она меня слышит. Она услышит, даже если я буду шептать с другого конца комнаты. Потому что внутренне уже знает мой ответ. Иначе я прервал бы её раньше.

— У тебя обязательно получится.

Я отхожу. На часах – четверть восьмого. Мне совсем пора.

— Тебе пора.

— Я знаю.

Иду обуваться. Её коляска мягко катится вслед за мной. Она знает, что это необязательно, у меня есть второй ключ, но мы всегда соблюдаем этот маленький ритуал – закрытие дверей. Я могу открыть дверь своим ключом, но закроет Ариша сама, проводив меня до порога. Это – символ нашей дружбы. Мы давно могли бы переступить эту черту, но – она боится, а я... я сам не знаю, почему поддерживаю этот страх, хотя иногда, ночами, сам себе сознаюсь: мне всё равно, что она – инвалид и не может ходить, всё равно, что придётся всю жизнь носить её на руках. Что мы не сможем почти никуда ездить, как я привык. Всё равно. Я счёл бы за счастье собакой сидеть возле её ног. Тогда почему? Не знаю. Может быть, я тоже боюсь. Реакции окружающих, например. Хотя, кажется, ещё немного, и даже на мнение моих родителей мне будет наплевать.

Завязав шнурки, я выпрямляюсь. Сегодня Ариша почему-то не хочет включать свет. Нигде. На улице – сумеречно-грозовая погода, дождь, яростно хлещущий в полукруглые окна мастерской, ветер хлопает полуоторванными жестяными листами на крыше, я видел, как на потолке начинает темнеть стык потолочного шва под просачивающимся с крыши дождём. В любой другой день я бы воспользовался этим предлогом, чтобы остаться дольше, может быть, даже на ночь. Лазил бы по крыше с молотком и гвоздями под грозой до самой темноты, рискуя свалиться с пятого этажа, или словить молнию, быть может, даже шаровую. Весь бы вымок, даже, наверное, порвал бы рубашку и пошёл мыться в душ и греться на диванчик для гостей за антресоли со старыми полотнами, завернувшись в клетчатый лоскутный плед. Ариша сшила его сама, из кусочков, оставшихся от изготовления кукол для нового спектакля в кукольном театре. Она зашивала бы мне рубашку, а я рассказывал бы дурацкие анекдоты про тыгыдымского коня и, может быть, сумел, наконец, прогнать страх из её глаз. Хотя бы на эту ночь...

Должно быть, я задумался слишком глубоко. Стою, как идиот, с правым ботинком в левой руке. Она слегка дотрагивается до моей руки:

— Тебе пора. – Это звучит уже настойчивее. Я вздрагиваю, натягиваю и шнурую ботинок. В её глазах ясно читается: «Не уходи». Но она не скажет этого вслух. Жаль. Я смотрю на неё, и в глубине души возникает только одно: безмолвная просьба. Скажи это, скажи вслух, и я плюну на всё и останусь. Переступи черту.

Она молчит. Я про себя чертыхаюсь. Наверное, она права. Мы оба ещё не готовы. Иначе, я остался бы без всякой просьбы.

Ненавижу семейные праздники. Юбилей бабы Ани – восемьдесят пять. Умом я понимаю, что побывать на нём необходимо: поздравить нашу бабушку – мало кто доживает до её возраста, и друзей-ровесников почти не осталось, поэтому присутствие родных и близких особенно важно и значимо. Но именно сегодня во мне что-то сломалось. Я не могу больше ждать. Если в следующий раз она не попросит меня остаться, я сделаю это сам.

Я почти бегу домой. Не потому, что дождь, а потому, что если всё обойдётся, то я до полуночи ещё успею вернуться.

Мама открывает дверь. На лице – растерянность, слёзы, неверие.

— Что? – мой голос мгновенно садится.

— Бабушка в больнице.

Отец растерян также, как мама. В доме – хаос. Наверное, если вместо свадьбы попасть на похороны, ощущения будут примерно схожими. Толкутся родственники, съехавшиеся на юбилей. Большинство молчат, глядя в стену, и стараясь ни с кем не встречаться взглядом. Мои племянник и две племянницы потерянно жмутся в углу. Так. Про детей все забыли.

Я подзываю к себе Мишу и девчонок, веду к себе в комнату. Там мы некоторое время возимся с моей коллекцией машинок и паззлами, изображающими покемонов, которые я купил пару лет назад: меня заинтриговали смешные цветные картинки зверюшек с крылышками и шипами. Паззлы переставляются друг с другом, в результате получаются смешанные покемуны с чужими хвостами и головами. Девчата постепенно начинают улыбаться.

— Есть хотите?

Мишка мотает головой, он слишком увлечён машинками, но я предполагаю, что их не кормили как минимум с приезда, то есть часов с трёх. Мои племяшки, Алла и Алиса, робко заявляют, что попили бы чаю. Я снова про себя чертыхаюсь. Моя тётка со своими представлениями о хорошем воспитании заморит девчонок голодом.

Я иду на кухню. Холодильник полон, но почти всё требует либо дополнительной готовки, либо разогрева. Ладно. Я нагружаю поднос бутербродами и сладким, ставлю туда же чайник, четыре кружки и сахарницу и, осторожно лавируя между родственниками, пробираюсь в комнату. Попутно узнаю, что у бабушки – инфаркт, правда, врач сказал, что вовремя вызвали скорую, так что может быть всё ещё обойдётся.

В моей комнате – маленький локальный конфликт. Мишка соорудил из найденной колоды карт гараж и скоростную шестиполосную автостраду с постами ГИБДД, а близняшкам приспичило поиграть в дурачка.

— Так, ша, банда! Генерал пришёл!

Девчонки восторженно виснут у меня на шее. Миша хмуро сопит, но долго обижаться он не умеет. Я отдаю ему поднос:

— Приказ по армии: ужин рядовому составу! Лейтенант, обеспечь!

Пока они разливают чай, я включаю компьютер.

Мультики нужно заряжать часа на четыре. Отыскиваю диск DVD «4в1»: «Мулан», «Синбад – легенда семи морей», «Планета сокровищ», «Лило и Стич». Что называется, и для девчат, и про войну. Хотя такие, как у меня, девчата... Они в обнимку не с куклой или плюшевым медведем спят. У Альки под подушкой – пластиковая копия «Беретты», у Алиски – пластмассовый мачете. Вдвоём они затерроризировали весь детский сад. Воспитатели только что по струнке не ходят. Миша – тот просто медведь. Он уже во втором классе, и на девчат посматривает свысока, что, однако, его от них не спасает. Вдвоём они забрасывают Мишку подушками, потом заваливают на пол и щекочут до тех пор, пока он не начинает очень громко орать. Тогда обычно прибегает кто-нибудь из взрослых и разнимает эту вопяще-орущую кучу малу. Впрочем, надолго выговора не хватает, также, как и Мишкиных обид на сестёр. Через полчаса всё начинается сначала. Причём он обычно солидно разъясняет, что обязан их развлекать. Они же маленькие. Маленькие тем временем в углу или под столом готовят новую пакость.

Пока они смотрят «Планету сокровищ» (девчонки восторженно ахают на каждом крутом вираже космического фрегата), беру подаренный моей Аришей альбом с её первой выставки – подарочный экземпляр с личным автографом автора. Вообще-то, они тогда продавались. Но мы, вероятно, с первой встречи что-то почувствовали. Что-то, что связало нас обоих, раз и навсегда...

Я не большой любитель ходить по выставкам, особенно благотворительным. В благотворительности есть что-то, что унижает как того, кто в ней участвует, так и того, кто принимает её результат. Не знаю. Однако на это мероприятие я пошёл – мама уговорила. Она у нас крутится в богеме – администратор художественной галереи – так что местных знаменитостей и не очень, кстати, не только в области живописи, знает наперечёт. Её восторженная наивность привлекает к ней самый разный народ. Зато папа – нечто вроде пугала. После того, как он пару раз пересчитал при помощи форменной обуви рёбра и зубы особенно настойчивым маминым поклонникам, непрофессиональный интерес к ней резко поубавился.

Однако помимо этого, наша мама – ещё и эксперт в области художественного искусства, этого у неё не отнимешь. Если она начинает рассказывать, какое чудо – картины вот этого художника, значит, не позднее, чем через полгода о нём будут трубить все местные и федеральные СМИ. Так что когда матушка говорит, что стоит сходить и посмотреть, я иду и смотрю. Кстати, ни разу ещё не пожалел.

Так было и в тот раз. Я заехал за матушкой в галерею, чтоб везти на дачу, а она потащила меня в зал, где проводилась выставка. Работ было немного, но я их тогда и не запомнил. Я завис на первой же от входа картине, названия которой сразу не увидел. Чётко помню лишь, что меня поразила её почти фотографическая точность: работа была сделана пастелью, однако при взгляде на неё появлялось ощущение остановившегося кадра кинохроники, что полностью сбивало с толку. На картоне была изображена церковь, точнее, даже не сама церковь, а церковное окно с решёткой и кустом жимолости под ней. Решётка проржавела и давно не подкрашивалась. Потёки ржавчины от осенних дождей чётко угадывались на светлом фоне старой краски. Побелка стены облупилась, кое-где вывалились кирпичи. Куст стоял почти облетевший, только местами угадывались сухие, поблёкшие листья. Я стоял около картины столбом, не в силах двинуться с места. Мне казалось, что если я сделаю шаг, то попаду в запущенный церковный сад, а, заглянув за раму, – увижу вход в старенькую, перекосившуюся церковь, за которой давно никто не смотрит, потому что последний священник лежит хворый у себя на дворе, и пригляд за ним – две бабушки-соседки, которые ещё помнят, как было до прихода новой власти. Конечно, ни батюшке, седовласому старичку, ни сердобольным старушкам не под силу заново выбелить и отремонтировать церковь. А больше никому в селе это не нужно – грядёт новая эпоха...

— Вы так долго смотрите на мою церковь. Я выросла рядом с такой.

Тихий голос вырвал меня из миража-полугрёзы. Честно сказать, я не заметил коляску, мне показалось, что она сама по себе – маленькая, хрупкая, темноволосая девушка с бездонными чёрными глазами. Её тонкое, одухотворённое лицо, схожее с ликом Богоматери на старообрядческих иконах, и пламя, горевшее в глубине чёрных глаз, притягивали настолько, что окружающее будто меркло в сравнении с ним. Только когда она едва не наехала мне на ногу колесом, я обратил внимание, что передвигается она на инвалидной коляске.

— Давайте знакомиться, - я протянул ей руку. – Павел. Программист.

Она вложила худенькую руку в мою ладонь.

— Арина Стрижанова. Художница. Автор выставки.

— Так это ваши картины? – Я обалдело хлопал ресницами, не в состоянии связать глубинную силу изображения, его эмоциональный настрой с обликом маленькой девочки. Такой она мне показалась тогда. Такой она остаётся для меня и поныне. – Простите... Это удивительно.

— Так многие говорят, - она смущённо улыбнулась, и, будто исподтишка, сквозь задёрнутые шторы и жалюзи в зал прокралось солнце. Вот когда, кажется, я впервые понял, что пропал...

— А вы не верите?

— Не знаю. Рисование – это моя жизнь. Не мне судить, хороша она, или плоха. Пойдёмте, я покажу вам дальше.

На дачу, как собирались, мы с мамой так и не попали. Она три раза подходила ко мне, потом уехала домой одна. Мы с Ариной пробродили по залу до окончания рабочего дня. На прощание я получил альбом с репродукциями и автографом, выпросил у неё телефон и обещание, что она примет меня в гостях на неделе. Через месяц я бывал у неё каждый день. Ещё через месяц я получил второй ключ.

Миша и девчонки почти спят. Я укладываю их на свой диван, укрываю Мишку пледом, девчатам - два одеяла, иначе к утру Алька окажется раздетой. Сам – на полу, на пенке1 и в спальнике. Утро вечера мудренее...

Утро для меня растянулось на две недели. Две недели, и две чаши весов, на которые неведомо для меня легли две жизни: одна – женщины, давшей жизнь моему отцу, другая – женщины которую я любил.

Меня подняли в пять утра. Нашли штатного семейного шофёра: отвезти родню в больницу – бабушке стало хуже, позвонил врач. Съездить за кардиохирургом, нейрохирургом... развести консилиум по домам... увезти домой родственников, живущих в городе. К вечеру я умотался так, что едва добрался до дивана, как моментально заснул.

Следующие дни напоминали мои худшие ночные кошмары: на работе аврал, дома – не лучше. То за врачом, то родителей в больницу, то из больницы, то дальней родне приспичило приехать, и я две ночи подряд таскал машину за две с половиной сотни км от города в другую область. Как следствие, приезжал измотанный, доползая только до кровати. В тот день, когда нам сообщили, что угроза жизни, наконец, миновала, я набрался. Сидел вечером в последнем, работавшем в нашем районе летнем кафе, ещё не закрывшемся на зимний период, и тупо накачивался пивом от облегчения, собираясь после второй бутылки пойти к Арине. Ариша...

Ко мне подсели. Я поднял голову, собираясь изгнать непрошеного гостя за пределы моей нынешней зоны комфорта, и узнал Сабину. Как всегда, с крашеными рыжими волосами, в чёрном костюме и сумочкой «а-ля рус», она легко порхнула за мой столик.

Сабина – это был наш с Ариной кошмар. Сабина тоже была художницей, одного с Аришей выпуска, однако дальше, как моя девочка, учиться она не пошла. Устроилась в какую-то жёлтую газетёнку художником-оформителем, и, хотя неплохо зарабатывала, завидовала Арине смертно, стремясь подгадить где только можно. Пару раз стрижановские выставки спасало только вмешательство моей мамы, поскольку Сабина была накоротке с большинством начальников, невзирая на постоянные жалобы, что для зачисления в Союз художников нужно иметь определенные отношения с кем-либо из членов совета, на что она, якобы, не способна. Вполне естественно, что она была последним человеком, которого мне хотелось бы сейчас видеть. Я приветствовал Сабину дежурной шуткой, которую та терпеть не могла, обычно её хватало, чтобы оформительница, фыркнув, исчезла из поля зрения.

— По ком траур носишь, Сабиночка? По очередному любовнику?

Против обыкновения, Сабина сладко улыбнулась:

— Нет, дорогой, по твоей ненаглядной Стрижановой!

Меня как будто ударили. Мгновенно перехватило дыхание. Не может быть. Мы разговаривали три дня назад. Я не мог заехать, но звонил регулярно. Я бы знал... Сабина довольно ухмыльнулась:

— Что, не знал?

— Ты врёшь, - прохрипел я. – Я говорил с ней... позавчера.

— А она позавчера как раз из окна и выбросилась. Из мастерской.

— Врёшь...

— Не веришь? – Она пожала плечами. – Дело твоё. Вот, посмотри. – Она кинула мне свою газетку. На первой полосе, в траурной рамке – фотография Арины. И ниже статья под заголовком: «Отчего умирают знаменитости?». Я с трудом смог прочитать короткий текст. Статья была полна яда – явно постаралась Сабина, хотя автор был указан другой. Я непроизвольно смял гнусную бумажку в руке.

— Передай тому, кто это писал: я его найду.

— Мне всё равно, - Сабина вытащила губную помаду и начала поправлять макияж. – Похороны были сегодня. Поминки в Союзе художников. Странно, что ты не знаешь, я там твою мать видела. Кстати, самоубийство на почве эмоциональной неуравновешенности– не такая уж редкая у художников вещь. – Она взглянула на меня и добавила:

— Особенно при беременности.

Должно быть, я побледнел. Сабина не замечала ничего кругом, любуясь собой в зеркале, и продолжала:

— Кто-то у неё, видимо, был. Более ловкий, чем ты, красавчик. Надо же, инвалидка, а сумела настоящего мужика отхватить...

Я встал. Опёрся на столик. Тихо, и с угрозой сказал:

— Это был мой ребёнок.

— Да ладно, красавчик, - она махнула рукой, на секунду оторвавшись от зеркала. – Все знают про ваши платонические чувства. Не пытайся обмануть обманщицу.

Я взял Сабину за запястье, сжал. Не очень сильно. Тюбик помады полетел под стол. Сабина взвизгнула:

— С ума сошёл? Руку сломаешь!

— Я дважды не повторяю. Мы должны были завтра идти в ЗАГС. – Я второй рукой вытащил связку ключей, выложил на столик. – Узнаёшь?

Не узнать ключа от Аришиной квартиры-мастерской было нельзя: бронзовая загогулина от древнего, чуть ли не дореволюционного замка выделялась среди остальной связки, как лайнер среди китайских джонок. Глаза Сабины расширились, она только молча кивнула.

— Так что думай, прежде чем говорить о моей жене.

Я отпустил её руку и тяжело опустился на своё место. В голове было пусто и тихо-тихо что-то звенело. Арина. Ариша. Аречка...

Перепуганная Сабина по-тихому куда-то смылась. Тем лучше для неё. Надеюсь, она всё правильно поняла.

Думать я не мог. Плакать тоже. В горле, пережимая связки, стоял противный комок. Такой обычно промывается водкой. Я взял у стойки пол-литра и два стакана. Я не смог тебя проводить. Так хоть помянуть. Прости меня.

Мы оба знали, что я не воспользуюсь ключом, предварительно не позвонив. Ты могла не опасаться, что я увижу вас вдвоём. Но как же ты не подумала о том, что я не брошу тебя, ни при каких обстоятельствах. Даже если бросит тот, другой.

Я не знаю, кто он. Может быть, трус. Может, просто слабовольный, слабохарактерный человек. Может быть, он не сумел справиться с обстоятельствами. Я не буду его осуждать. Но и тебя ему никогда не прощу. И не допущу, чтобы всякая шваль трепала твоё имя...

Домой я пришёл после полуночи. Как ни странно, пришёл сам. Мама увидела моё лицо и всё поняла без слов. С отцом мы не говорили. Утром он только молча сжал мне руку и налил сто грамм.

... Девушка с распущенными волосами, отрешённым взглядом и грустной улыбкой... дорога... осенние, почти облетевшие деревья... покосившиеся деревенские домики и легковая машина у обочины, чей водитель – мужчина – стоит спиной к зрителю и смотрит на село, в котором он вырос... должен идти вперёд, сделать что-то... что-то трудное для него... он вернулся и теперь вспоминает минувшее. Потому что прежде, чем идти в будущее, нужно знать, не бежишь ли ты от чего-то в прошлом. Чтобы не совершить ошибки. Я назову это – осень.

1996г. – 21 августа 2005г.


Юлия Рей

Олимп

(цикл «Олимп»)

Ксения сидела и отчаянно скучала. И сердилась. Сегодня вечер был абсолютно не таким: уютный полумрак любимого ресторана раздражал, как и всё вокруг. Казалось, что темнота, притаившаяся в углах, стала агрессивной, и из сумрачной мглы вот-вот выползет нечто, извиваясь, и злобно шипя, как рассерженная гадюка, скаля зубы. Багровый бархат стульев и шёлк скатертей наводил мысли о маске палача и эшафоте. Бесформенные блики свечей в резном деревянном стакане-подставке резали глаза. Попсово-эстрадные звуки, несущиеся от скрытых колонок, приводили её в состояние тихого бешенства. «Наша» попса отличается редким отсутствием соблюдения каких бы то ни было правил стихосложения, и не затрудняет себя попытками создать хоть какую-то образность. За редким исключением. Иностранная же – ещё хуже: навязчиво повторяющиеся фразочки типа: «You are my baby, my dear love», бессмысленны вдвойне: сочетанием слов и произношением певца, делающим даже эту незамысловатую фразу недоступной для понимания русского слушателя. Тем паче, что английский даже на этом уровне мало кто знает.

«И тогда я решил: а также ли уж это важно, где и с кем ты провела эту ночь, моя сладкая Энн...»1. Девушка усмехнулась. Потом, всё потом. Двигайся, детка, – хочешь не думать – давай, «двигай попой!» – девиз, въевшийся в память с обложки аудиокассет, – двигайся. Танцуй, детка, танцуй.

До танцплощадки перед подиумом-сценой – ровно три ступеньки. Это была классная идея: поместить столики выше площадки и отгородить их невысоким барьерчиком: танцуй, детка, и не бойся свернуть чей-нибудь столик, даже если ты очень пьяна, главное – это не сесть мимо стула, и не хвататься за скатерть, когда вернёшься...

«Ну вот что, дорогуша, хватит! – резко оборвала себя Ксюша. – Вспомни, зачем ты сюда пришла: отдыхать и развлекаться, по полной программе. Послушай лучше музыку и попытайся убедить себя, что всё замечательно. Ведь всё действительно замечательно, разве не так? По крайней мере, то, что здесь сегодня играет, более или менее мелодично... в отличие от твоих любимых «Rage» или «Manovar». Или не так?». «Так» – внутренне согласилась она с собой. Благо, если всерьёз хотелось убедить себя в чём-то, проблем, как правило, не возникало.

Девушка расслабилась и «поплыла». Внутри что-то тонко звенело, подстраиваясь под настроение вечера. Она прикрыла глаза: свет сделался чуть приглушеннее, музыка, наоборот, ярче. Стараясь не впускать в сознание слова, которые застревали где-то над головой и ненавязчиво гудели, как шмель в чашечке цветка, она двигалась в такт заполнявшей зал мелодии, и вместе с ней.

Песня закончилась. Стихли последние звуки, Ксюша, опомнившись, замерла, пытаясь отдышаться. Затем, покачиваясь, вышла в «дамскую комнату». Посмотрела на себя в зеркало, критически ухмыльнувшись: блузка прилипла к груди и со спины выбилась из-под юбки, шов которой съехал на бок. Лицо раскраснелось, помада в уголках губ растеклась и напоминала струйку крови, чёлка намокла. Хороша, ничего не скажешь.

Выдернула салфетку, стерла помаду, вымыла лицо. «Ресницы я не накрасила, молодец...» – не к месту толкнулась мысль. «И отдаю я больше, чем получаю...»

Привела в порядок блузку, юбку, губы, чёлку. «Ну вот, теперь я, кажется, в порядке. Есть же люди, которым танцы противопоказаны».

Из зала послышалась медленная мелодия. Девушка вздохнула и села обратно за свой столик. Настроение снова начало портиться. Она терпеть не могла смотреть на танцующие пары, понимая, что самой приглашение не светит. А танцевать медляк в одиночку... все равно, что... тьфу!

Её внимание привлекла пара, танцевавшая как раз напротив: она уже видела их, ребята сидели напротив бара, почему-то втроём: два парня и девушка, уделяющая равное внимание, вернее, равное невнимание обоим на протяжении всего вечера. Так казалось со стороны. И почему теперь девица согласилась танцевать с одним из них? Надоело сидеть на месте?

Чья-то фигура загородила танцплощадку. Ксения подняла взгляд, собираясь дать резкую отповедь подошедшему... и натолкнулась на внимательный взгляд серых глаз как раз того, второго парня.

— Могу я пригласить вас?

Она растерялась. Это было неожиданно... и не по правилам. «Не по моим правилам», - мрачно-насмешливая мысль вильнула где-то на заднем плане. И Ксюша молча вложила ладонь в протянутую руку.

На этот раз не было даже музыки. Сероглазый блондин словно бы отгородил партнершу стеной от всего, даже от своего присутствия. Она просто плавно двигалась, умудряясь не нарушать рисунка внезапно пропавшей мелодии, а он бережно поддерживал за локоть, не давая столкнуться с другими парами. Его взгляд лениво блуждал по залу, позволяя Ксении чувствовать и танцевать так, как ей хотелось: одной и не одной одновременно.

Когда мелодия закончилась, партнер остановился, чуть поддерживая Ксению под руку, проводил к её месту.

— Благодарю вас, – блондин легко поклонился.

— Вероятно, это мне следует благодарить вас, – Ксения нервно улыбнулась, присутствие рядом высокого мужчины смущало, – Я давно не танцевала так... с таким партнером.

Сероглазый улыбнулся в ответ.

— Тогда вы позволите в благодарность присоединиться к вам?

— Попробуйте, – она пожала плечами, – а что на это скажет ваша девушка?

Это было сказано с умыслом, уверенности в том, что ей хочется делить одиночество своего вечера с кем-то ещё, а особенно - с этим странным парнем, не ощущалось.

«Странный парень» приподнял брови:

— Моя... Я, простите... а, моя сестра?

— Ну да, кое-что я готов скрывать даже от своей старшей сестры, – вызывающе фыркнула Ксюша.

— Младшей.

— Что? – она недоумённо нахмурилась.

— Младшей сестры, – повторил блондин. – Так вы позволите?

— Я же сказала: попробуйте. А я подумаю.

— И о чём же? – спросил он, усаживаясь напротив.

Девушка мягко, но дерзко улыбнулась.

О том, уйти ли самой, позвать охрану, или всё же попросить исчезнуть одного так вовремя подвернувшегося танцора.

Честно говоря, чем-то самоуверенный блондин успел зацепить: тем ли, что не реагировал на её детские подколки, или что приглашение на танец было таким своевременным, исполнением тайной мечты. А ещё она прекрасно понимала, что все шпильки происходили от страха. Ксении никогда не нравились «случайные знакомства», от которых не знаешь, чего ждать. «Лучше уж я испорчу всё сама и прямо сейчас».

— А если я не пожелаю удалиться по вашей просьбе? – в серых глазах плясали огоньки: не то блики от свечи, не то резвые любопытные смешинки.

— Тогда я вернусь ко второму варианту и позову охрану, скажу, что вы ко мне пристаёте, и вы вылетите отсюда: с шумом и треском.

— Как вас зовут? – вдруг без перехода спросил он.

— Ксения, – она кокетливо прищурила глаза, – Ксюш, Ксюш, Ксюша, юбочка из плюша... – пропела она и показала ему язык. – А вас?

— Олег.

— Значит, Олег... – она задумчиво повертела в руках бокал с вином. – А вашего друга?

— Друга моей сестры. Петр.

— А вашу сестру?

— Катя.

Понятно. Теплая компания.

— Вы подождете меня? – он встал.

«Ну вот, началось». Ксюша подняла взгляд, заглянув ему в лицо:

— Зачем?

— Я принесу свой бокал и возьму шампанского. За знакомство. И заодно объясню Петру с Катей, что им не стоит меня ждать.

— Вы считаете, что задержитесь здесь надолго?

— Я на это надеюсь.

«О, да мы это, кажется, серьезно...».

— Ну-ну...

— Это – согласие? – уточнил он.

— Можете считать, что так.

Олег кивнул и отошёл. Она наблюдала за тем, как блондин подошёл к своему столику и заговорил с Катей. «Наверное, ему приходится говорить громко», – подумала Ксения. Олег указал на её столик и снова начал что-то объяснять. Девушка капризно надула губки, лицо брата сделалось безучастным. С таким видом выслушивают опостылевшие нотации от матери. Или жены. «Или сестры. Младшей». Затем что-то ответил и ушёл от них к бару.

— Шампанское сейчас будет, – садясь, сказал он.

А что, ваша сестра, – на этом слове Ксения сделала ударение, – сердится на то, что вы её бросили?

— Он пожал плечами:

— Я обещал, что отвезу её домой, и она боится, что мать рассердится, если её привезёт Петр. Я сказал ей, что позвоню матери и всё объясню.

— Ну-ну... – она решила не комментировать эту тему.

— Принесли шампанское и два чистых бокала. Вино было в меру охлаждённым, как раз до нужной температуры, что она про себя отметила и одобрила. Свежий вкус тоже был хорош, как и ощущающаяся на кончике языка сладость, которую так и тянуло растянуть подольше.

Ксения вдруг поняла, что оттенки вечера сменили своё настроение: полумрак снова стал бархатным и тёплым, и дрожащий огонь свечи отбрасывал тени на лицо собеседника, делая его загадочным. Принцем... И портить разговор неуместным сарказмом тоже уже не хотелось.

Девушка улыбнулась, увидев, как улыбка отразилась в его глазах, и через несколько минут они вместе смеялись над рассказанным ею анекдотом. Потом Олег снова пригласил её танцевать.

Когда Ксюша выходила из его машины у своего подъезда, он спросил:

— Можно, я тебе позвоню?

— А что я родителям скажу, если мне начнет звонить незнакомый мужчина? – подколола она.

— Скажешь, что познакомилась с ним в ресторане.

— На Олимпе, – фыркнула она.

— В «Олимпе», - поправил он.

— Нет, на Олимпе. Силой судьбы.

— Волей богов, – мягко сказал Олег, – я позвоню тебе.

— Ну, попробуй, – она захлопнула дверцу и, не оглядываясь, поднялась по ступенькам крыльца.

Через два дня, когда Ксения, вымотавшись на лекциях, пришла домой, раздался телефонный звонок.

— Алло?

— Ты знаешь, ты была права, – послышалось в трубке, – это действительно судьба. Поедешь сегодня вечером со мной? На Олимп?

2002 г.


Юлия Рей

Выездной банкет

(цикл «Олимп»)

Успев за пару минут скинуть шубку и повесить вместе с шапочкой и сумкой в местный гардероб, Илона взлетела по лестнице с высокими ступенями на второй этаж... и замерла на лестничной площадке, внезапно потеряв ориентир, куда двигаться дальше. Три двери. Все три закрыты. Все три – из одинаковой, тёмно-коричневой древесины, покрытой лаком: то ли орех, то ли дуб морёный, а впрочем, в дереве она не разбиралась. Гораздо интереснее было то, что: а) в загородном клубе, да ещё таких габаритов, она была в первый раз; б) её в первый (и, кажется, последний) раз пригласили на выездное обслуживание банкета, просто посмотреть. А посмотреть было на что.

Девчонки в сопровождении водителя и повара вытаскивали из машины сложенные скатерти и столовое бельё, минимум необходимой посуды, поскольку ещё при заказе ресторан предупредили, что столовые приборы в достаточном количестве имеются в клубе, правда, посмотрев на эти приборы, Илона решила, что заказчик напрасно отказался в этом плане от услуг ресторана: стекло и фарфор, которые обычно выставлялись на столах самого ресторана, и при необходимости привозились на выездные банкеты (тётушка называла их странным звукосочетанием "кейтеринг", но Илона не была уверена в том, что правильно запомнила это слово, и предпочитала про себя называть это парадным выездом), были намного красивее и изящнее того, что находилось в клубе. В конце концов, французский фарфор есть французский фарфор.

На этот раз из самого ресторана привезли только то, без чего нет банкета: непосредственно заказ, то есть еду и напитки, часть кухонных принадлежностей, вроде фигурных ножей и форм, и немного хрусталя в виде графинов для вина. Чуть отставая, парни тащили самое тяжёлое, составлявшее гордость меню ресторана: запечённые целиком судаки и поросёнок, всё это до поры до времени в фольге.

Девушки-официантки прошмыгнули мимо неё по лестнице, и первая потянула на себя прикрытую дверь прямо перед собой. Внутренние апартаменты представляли собой нечто стилизованное, предположительно под восемнадцатый век, определить точнее Илона затруднялась, не особо разбираясь в стилях. Панели стен, затянутые синей тканью, и голубые шторы на широких окнах заставляли чуть поёживаться от едва ощутимого зимнего ветра. И тут на пороге возникла тётушка Нелли и немедленно принялась распоряжаться, что откуда достать, и кого куда послать. Женю (водителя) поставили на вынос части столов из зала, тётушка решила, что длинный узкий стол будет смотреться гораздо интереснее и богаче, особенно, когда на нём расставят всё привезённое и приготовленное; поваров – на кухню для нарезки, готовки, подогрева и прочих прелестей истинно русской кухни. Девчонки с помощью двух администраторов (администраторш?), Лены и Евгении, вытащили на свет божий бокалы, фужеры, стопки, тарелки, а потом полотенца – для протирки всего этого хрустально-стеклянного великолепия. Илона перехватила одно из них, и под чутким руководством тётушки взялась за постижение тонкой науки натирки бокалов до прозрачно-невидимого состояния, когда, ощущая в руке холод стекла, не знаешь, верить ли пальцам, которые говорят, что бокал есть, или глазам, утверждающим обратное.

Умудрившись всё-таки не расколоть ни одного бокала, она поставила последний на стол и обнаружила, что девушки успели управиться с остальными, а также и с тарелками, и столовыми приборами. Передвинув на середину оставшуюся мебель, Женя ушёл «греть машину», девчата втроём (включая Илону) расстилали тёмно-вишнёвые, тяжелые узорные полотна с белыми прямоугольниками верхних скатертей и расставляли посуду: по две тарелки на каждого приглашённого, бокал, фужер и стопка, вилки и соответствующие им ножи. В это время явился сам именинник – высокий, темноволосый мужчина с едва намечающимися залысинами в густой шевелюре с зачёсом назад и большим «авторитетом», далеко раздвинувшим полы двубортного шёлкового пиджака антрацитового цвета, по центру «авторитета» красовался громадный галстук а-ля Пьер Карден.

— Нелли Александровна! – загудел он, причём в его произношении имя тётушки прозвучало как "Нэлия", – Приятно вас видеть. Мне тут нужно будет... – тут он махнул рукой в сторону входа, где на пороге смущённо мялись два дюжих охранника, почти скрытых за двумя огромными букетами каждый, – поставить это вот здесь. Ребятишки расстарались.

Илона постаралась подавить смешок и сделать серьёзное выражение лица даже со спины, поскольку, хотя её гримасы этот «бык» видеть не мог (она в этот момент вытирала тряпкой подоконник), тем не менее, не стоило дразнить гусей. Спина тоже может быть достаточно выразительной. «Ребятишки...». Здоровые бугаи, как и сам именинник: в плечах – косая сажень, головы растут прямо из шеи – результат чрезмерно частых посещений тренажёрных залов, кулак размерами с булыжник, таким бычков валят с одного удара между рогов; любой костюм на них смотрится, мягко говоря, не к месту, особенно с неизменно торчащей из-под мышки кобурой. И охрана такая же; на секунду Илона даже пожалела бедолаг-охранников: попробуй, прикрой такого в случае чего: сам кого хочешь прикроет и ещё место останется... С цветами он и смотрится как медведь, которому на шею повязали голубой бантик и заставили плясать польку.

А рядом с ними, как правило, – девушки. Жёны, подружки, или кто там ещё – неважно. На две, а то и три головы ниже сопровождаемого, тоненькие и хрупкие, проводящие по полдня на шейпингах, в бассейнах и соляриях фитнесс-клубов, а вторую половину – в косметическом салоне и парикмахерской; с кукольными личиками сердечком, тоненькими, презрительно надломленными бровями и губками бантиком – ромашка в медвежьих лапах. Им, поди, хорошо вешаться на шею мужу/жениху/другу/__другое___ (нужное подчеркнуть) – на руках внесёт по лестнице и не поперхнётся. А ну их совсем...

— Пускай положат цветы... – тётушка Нелли задумалась, – ну, пока сюда, наверное. Мы их поставим потом вот в эти вазы, – рука тётушки описала круг, указав на огромные сувенирные подделки под китайский фарфор эпохи Мин или Хань, стоявшие на узорчатом деревянном то ли шкафу, то ли комоде в тон дверей.

Охрана протопала к указанному предмету мебели, водрузив на него шуршаще-шелестящую клумбу, завёрнутую в подарочный полиэтилен, завязанный, блестящими ленточками, завивающимися спиралькой. Илона только вздохнула, представив себе, что станется с цветами к концу банкета. Повышенная температура в комнате заставила девчонок открыть окно, и прохладный ветерок игрался с занавесками как шаловливый котёнок, норовя вытащить их за окно.

Следующим мановением царственной длани, Нелли Александровна отправила охрану на нижний этаж, чтоб не путалась под ногами, а одну из официанток – вытереть вазы, отведенные под цветы, и наполнить их водой. После чего началась обычная беготня по расстановке приготовленного на столах: тарелка большая, тарелка маленькая, салат один, второй, третий, красиво нарезанное, завёрнутое розочками и колечками, и украшенное зеленью мясное; судаки и поросёнок с бумажными розеточками в ушах на длинных блюдах с волнистыми краями... в общем, столы заполнялись, в то время как Ольга, старшая из официанток, учила Илону правильно складывать салфетку, чтобы при установке на тарелку та не падала, не наклонялась вбок, и, составляя с тарелкой прямой угол, выглядела, как наполненный ветром парус. После n-цать двенадцатого раза, убедившись, что Илона постигла и эту науку, Ольга взялась за салфетки с другого конца стола. Вдвоём они очень быстро разобрали их по тарелкам, и широкие, плоские белые тарелки напоминали теперь яхты, плывущие по багряно-закатному, белоскатертному морю, отражающемуся в тёмно-вишнёвых салфетных парусах. Тем временем на отдельном столе поставили огромный торт, больше напоминающий белоснежный лайнер, плавно покачивающийся у пристани. Украшавшие его взбитые сливки пышным облаком вздымались над шоколадной горой.

Закончив с общими приготовлениями, Илона, Женя, Ольга и Лена с Таней – младший обслуживающий персонал – собрались в "курительной", небольшой комнате с красными стенными панелями, столом с пепельницами и массивной резной мебелью: два дивана, два кресла, каждое из которых было способно вместить двух таких, как Илона, и тяжёлый, низкий комод между стеной и дверным проёмом.

— Перекусим? – Женя вопросительно воззрился на Ольгу. Илоне послышалось бурчание в собственном животе. Она посмотрела на часы и ахнула: на всё про всё было убито больше пяти часов, а повара всё ещё возились, доделывая последние штрихи, и занимаясь помывкой и уборкой на кухне и в подсобных помещениях.

— Чем это ты перекусишь? – беззлобно хмыкнула та, – Разве что оттяпаешь кусок от нашего повара.

— Ну О-оль....

— Ладно-ладно, – отмахнулась Ольга, – сама хочу...

Через пару минут на столе появились бутерброды с колбасой и сыром и горячий чай. На несколько минут воцарилось сосредоточенно-жующее молчание. Приведя после себя стол в порядок, девчонки ушли переодеваться в рабочую форму: вот-вот должны были подъехать первые гости.

Илона осталась в курительной одна. Она блаженно откинулась на спинку кресла и вытянула ноги, закрыв глаза. Думать как-то не думалось. Гудящие ноги отбивали любые мысли со стопроцентной гарантией. Ещё полчаса... максимум – час, и они должны будут уехать домой. Останутся только Лена с Таней – обслуживать банкет. И не дай Бог, кому-то из гостей взбредёт в голову обидеть девчонок. Тётушка Нелли не щадила никого. Ей было абсолютно наплевать на социальный статус клиента: своих работниц она берегла пуще глаза. Зато её уважали и к официантам относились соответствующе...

Илона вздохнула и потянулась. С невероятной силой захотелось лечь и уснуть прямо вот здесь, на диване, обтянутом тёмным багровым бархатом. Жаль только, прямо здесь и сейчас не получится... Она искренне посочувствовала тётушкиным официанткам и поварам: они-то работали куда больше, чем она. Если у самой Илоны ноги отваливаются, то как же они должны были устать. А ведь Леночке с Танюшей тут ещё не меньше четырёх-пяти часов бегать, вертеться вокруг столов, блюда подавать, вино разливать и улыбаться гостям вежливо. Не дай Бог на кого-то косо посмотреть, или слово не так сказать – скандал!

Вот что, пока Женька «разогревает машину», можно сбегать вниз – посмотреть на комнату отдыха. Третий этаж она уже обследовала – ничего интересного там нет, для нее, по крайней мере. Ну, зал спортивный, большой, конечно, а как же. В зале, в одном углу – спортивные тренажёры, уголок бодибилдинга, куда ж без него, в другом – теннисные столы и висящий на стене дартс, рядом, на стенде – дротики в специальном контейнере, с десяток будет. Ну и посередине соответственно: сетка волейбольная, кольца баскетбольные, стойка с мячами у стены. Фехтовального набора не хватает. Клиенты, наверное, не увлекаются... Интересно, а бассейн и сауна, или баня у них тут есть? Должны быть.

С другой стороны от спортивного зала – комнаты для гостей. Номера. По коридору – шесть, по три с каждой стороны. Все заперты, а жаль, было бы любопытно посмотреть, а то в замочную скважину много не увидишь: ну кровать, стол, телевизор, вроде бы ковёр на полу. Ни расцветки не видно, ни того, есть ли картины на стенах, да и какого цвета сами стены – тоже. Солнце из окна прямо напротив двери слепит глаза. Специально, что ли, так расположили, чтоб не подглядывали.

Илона вышла к лестнице, в очередной раз подивившись архитектуре дома: создавалось впечатление, что второй этаж – сквозной: лестничная площадка, проходная комната, банкетный зал, зал – то ли танцплощадка, то ли ещё для чего, и из него – проход в курительную и поворот к вспомогательным помещениям, из курительной – снова выход к лестнице. Девушка прошла в проходную, вроде вестибюля, комнату второго этажа и некоторое время разглядывала стоявшую на подиуме крутящуюся блестящую штуковину. Больше всего штуковина напоминала модель атома в разрезе, только вместо электронов вокруг блестящего шара в середине раскачивались на стержнях закрученные спирали, включалось это посредством шнура, присоединённого к подиуму, в котором, видимо, скрывался хитрый механизм, заставлявший эту штуку крутиться вокруг своей оси. Абстракционизма, тем более постмодернистского, Илона не понимала, на её вкус, никаких идей, отражения внутреннего мира, или хотя бы настроения автора, такие штуки не несли, поэтому блестящая конструкция приводила её в недоумение и некоторое раздражение. Пару раз она видела подобные в сувенирных отделах больших магазинов, и каждый раз думала: «какой идиот способен платить ошеломляющие простых граждан суммы за то, что и чудом техники, не говоря уже о произведении искусства, покажется разве что с пьяных глаз».

Приглашённые начали, видимо, уже собираться. Мимо неё прошло несколько пар, оживлённо переговариваясь. Вот прогудел снизу знакомый голос именинника, приглашающий гостей наверх.

Илона развернулась, собираясь потихоньку улизнуть по вспомогательной лестнице, поскольку взгляды, которыми одаривали её некоторые из проходивших мимо куколок, висевших на локтях своих кавалеров, приятными не назовёшь, и лишний раз наталкиваться на смесь презрения и нарочитого удивления – и как сюда такое пускают? – ей не хотелось. У Илоны моментально загорелись уши. Она с вызовом вздёрнула подбородок и только собралась спуститься вниз, когда ощутила лёгкий хлопок по плечу.

— Привет.

Она повернулась так быстро, что чуть не сшибла с ног стоявшего позади парня.

— Г-господи... - выдохнула Илонка. – Никогда больше так не делай, Макс. Я ведь и заехать могу с перепугу, куда кулак достанет. Не люблю, когда сзади подходят.

— Извини. – Максим чуть пожал плечами. – Я не хотел тебя напугать, но раз так, давай ещё раз? – Он протянул ей руку. – Привет. Рад тебя видеть.

Илона, не совсем отошедшая от испуга, на автомате пожала протянутую руку.

— Я тебя тоже. Что ты тут делаешь?

— Шутишь? Это мой клуб.

— О. – Она удивлённо сморгнула. Хотя, если вдуматься, удивляться особо нечему. О клубе он говорил, просто она сама не сразу связала название клуба, большой заказ и его рассказы. – Ну конечно. Я забыла. Извини, я собиралась вниз.

— Ты уже уезжаешь?

— Не совсем сразу, но почти. Сейчас собралась посмотреть здешнюю комнату отдыха. Высмотрела рыцаря в проёме двери, хочу посмотреть поближе.

— А, мою оружейку, - он понимающе и гордо улыбнулся. – Честно сказать, моя любимая комната. Я тебе покажу.

Девушка шагнула в сторону задней лестницы, но Макс поймал её за руку.

— А зачем через чёрный ход? Пойдём, как все белые люди ходят.

Возмутиться Илона не успела, он потащил её за собой, и вид у него был настолько по-мальчишески сияющий, что остановить его у Илоны попросту не хватило духа. Зато по дороге она успела заметить, как перекосило поднимавшихся им навстречу девиц. Гримаска презрения на личиках Барби моментально сменилась откровенной завистью и недоумением. Мысль: «Мрак... И что он в ней нашёл?» отчётливо читалась на наштукатуренных мордочках. Девушку это позабавило. Действительно, посмотреть со стороны, так ни потёртые джинсы, ни старый, вытянутый свитер, ни серое от усталости лицо без намёков на косметику к знакомству с таким шикарным парнем, как Макс Ковалёв, высокий синеглазый блондин, владелец загородного клуба и дюжины бутиков по разным торговым центрам, не располагают. Так что и недоумение, и зависть вполне логичны и понятны. Откуда им знать, что Максим попросту нашёл родственную душу в магазине «Стрелок», где Илона с тайным вожделением рассматривала охотничьи ножи и винтовки типа «Сайга», прикидывая, какую часть своей невеликой зарплаты журналиста она в состоянии отложить в этом месяце, не сильно урезая домашний бюджет, чтоб суметь к концу года приобрести хотя бы относительно пристойный агрегат.

— Ну как?

Илона вздрогнула, стряхивая воспоминания. В голосе Макса слышалась тайная гордость и явная уверенность в том, что девушка сумеет по достоинству оценить его старания. Илона оценила.

Комната была небольшой, через перекрестья оконных переплётов на пол ложились косые квадраты света зимнего солнца. Весёлые солнечные зайчики, отражающиеся от повешенных над креслами сувенирных мечей, топоров и круглого щита с выпуклым умбоном посередине, скользили по брошенной у камина медвежьей шкуре, расстелившейся почти на половину комнаты, перескакивали на чугунную каминную решётку, пробегали по узорчатым сине-белым, под гжель, изразцам и снова отражались в оружии, висевшем по обе стороны от камина. Рыцарский полный доспех, стилизованный под XV век, причем не турнирный, а боевой, без финтифлюшек и загогулин, опираясь на двуручный меч размером чуть не с саму Илону, охранял кожаный диван возле окна. Кольчуга на стене между мечами и щитом казалась сетью, предназначенной для вылавливания злых помыслов.

— Здорово, - честно призналась Илона. – Мне нравится. Хочу такое у себя дома.

Макс довольно рассмеялся.

— Я знал, что ты оценишь. Но это не всё.

— Да? Я чего-то не увидела?

— Скорее, не услышала. – Он вдруг сделался серьёзным. – Илона, я хочу пригласить тебя на сегодняшний банкет.

— Что? – Девушке показалось, что она ослышалась. – Макс, ты с ума сошёл? О таких вещах вообще-то предупреждают заранее. И потом, я так понимаю, не твой же день рождения!

— Не мой, - покорно согласился он. – Моего друга, но, пригласи я тебя заранее, ты бы не согласилась. Я расходы по этому празднику на себя взял, только чтоб тебя здесь увидеть, ты ведь одна бы ко мне не поехала.

— Не поехала бы. – Илона мотнула головой. – И сейчас не останусь. Во-первых, я не одета, и сама не готова.

— Это не проблема. Это ведь загородный клуб – здесь на всякий случай много чего есть, мои девчонки тебя оденут, причёску сделают и накрасят – будешь самая красивая. – Его взгляд сделался почти умоляющим. – Илонка, без тебя – праздник – не праздник, честное слово!

— Нет, Макс. – Она снова помотала головой. – Не проси. Мы ещё друг другу никто, и я тебя почти не знаю. Для меня два месяца знакомства – это слишком мало.

— Другими словами, ты мне не веришь.

— Не доверяю. Повода не было. А проверять не хочу.

— Понятно. – Он отвернулся к окну и несколько секунд молчал. Потом выдавил, - я не думал, что от тебя такое услышу.

— Прости. – Илона погладила его ладонью по плечу и отошла. На душе было муторно, обижать Максима она не хотела, но все точки над «i» следовало расставить сразу. Он повернулся, подошёл, обнял её за плечи. Голос его был спокоен, хотя в нём и чувствовалась скрытая дрожь то ли гнева, то ли обиды.

— Скажи, что я должен сделать, чтобы ты мне поверила?

— Я не знаю, Макс. Ты мне нравишься. – Как эти слова слетели у неё с языка, Илона и сама не поняла, но заставила себя повторить, - нравишься. Это правда. Но чтобы что-то получилось, я должна тебе доверять. Должно пройти время. Хотя если ты не захочешь ждать, я пойму. – Она помолчала, потом грустно закончила, - меня никто не хочет ждать... а по-другому я не умею.

Макс развернул её лицом к себе и тихо, с силой сказал:

— Я подожду. Обещаю. Ты мне веришь?

Она удивлённо взглянула на него и неожиданно для себя ответила:

— Верю.

Когда тётушка Нелли, наконец, зашла сказать, что всё уложено, и пора ехать, Макс ответил, что Илону отвезёт сам, и она в первый раз согласилась. Разговаривая, они просидели в оружейной почти до сумерек, наверх Макс так и не пошёл, хотя его друзья время от времени заглядывали и звали его то поднять бокал за именинника, то тост сказать, то выпить на брудершафт. Макс вежливо, но твёрдо отказывался. Пару раз заглядывали какие-то девицы, но, углядев в полутьме у камина две фигуры, фыркали и уходили.

Стемнело, Макс посадил её в машину и отвёз домой. Зимний вечер ложился на пригородную трассу синими и фиолетовыми тенями, снег под шинами завивался позёмкой. Ровная, быстрая езда убаюкала Илону, и она задремала на заднем сиденье автомобиля, проснувшись, только когда Макс притормозил у её дома.

— Увидимся? – он распахнул перед ней дверцу. Илона, позёвывая, вылезла на улицу.

— Конечно. Когда захочешь. Если я работать не буду.

— Я тебя по работе увижу. – Макс улыбнулся. – Напишешь статью про мой клуб? Я оплачу. Привезу и отвезу сам. Приставать не буду, - он торжественно поднял вверх правую руку, - обещаю.

— Разворот журнальный оплати. – Илона тоже улыбнулась. – Глядишь, я тогда ценным кадром в редакции стану. Ну, пока.

Он нарочито вздохнул:

— Хоть бы воздушный поцелуй на прощанье оставила...

Илонка, уже наполовину поднявшаяся по ступеням к подъезду, легко сбежала вниз и повисла у него на шее.

— Я тебя в щёчку поцелую. Авансом. – Поцеловала и быстро побежала вверх. На крылечке развернулась и помахала ему рукой, - спокойной ночи!

— Спокойной ночи.

Макс проводил её взглядом и тихо-тихо добавил:

— Любимая...

2003г. - август 2005г.


Юлия Рей

Новогодний подарок

(цикл «Олимп»)

А снег всё падал и падал...

Снегопад длился уже третий день, мягкие хлопья устилали тротуары, дороги, крыши домов, скрипели под ногами прохожих и колёсами машин, утрамбовывались, превращаясь в липкое и вязкое коричневое месиво, которое тут же засыпалось новым белоснежным крошевом. Даже ветер, который трепал котёнка за пушистую шёрстку, кое-как спасавшую его от зимней стужи, и тот приутих, и уже третий день – пока длился снегопад – смирнёхонько таился на чердаке соседней девятиэтажки. То ли боялся нарушить очарование падающего снега, то ли просто устал завывать, исподтишка набрасываясь на случайного прохожего, решившего срезать путь между домами.

Котёнок вылез из-под крыльца, где прятался от ветра, снега и холода, прижимаясь тощим боком к изоляции на трубе отопления, и направился к мусорному баку, в котором частенько валялись и рыбные шкурки, и мясные обрезки. В маленьком желудке уже начало ворочаться и урчать, требуя еды, что-то очень голодное. Однако, уже около самого бака, котёнок остановился: сквозь соблазнительный запах еды пробился другой: запах чужого. Не совсем незнакомый: это был запах Чёрного, огромного кота, жившего в соседнем подвале. Теперь котёнку не удастся поесть, пока Чёрный не выберет самое вкусное, и оставаться возле бака тоже небезопасно. Чёрный считал бак своей личной собственностью и устраивал жестокую драку со всеми, кого заставал рядом. Утешало одно: весь день Чёрный у бака не сидел. Если бы котёнок вылез пораньше, или если подождать и прийти попозже, можно будет полакомиться тем, что оставили люди... или не доел Чёрный.

Котёнок никогда не задавался вопросом, откуда в баке берётся еда: еда была, и он еду ел. Ему и невдомёк было, что бак, который кормил его и ещё добрую дюжину соседских котов, пополнялся рестораном, в подвале которого он жил. Ресторан назывался «Олимп», хотя котёнку это название ни о чём бы не сказало даже в том случае, если бы он сумел прочитать его на неоново светящейся по ночам вывеске, озарявшей сверкающий в лунном свете снег алыми всполохами огненных букв. А впрочем, пока ещё было утро...

Котёнок отошёл на приличное расстояние от бака, сел и начал вылизывать лапку. Весь его независимый вид говорил, что он и не помышляет об этом дурацком баке, с его стороны вообще было бы полнейшей невоспитанностью пытаться залезть в этот самый бак, и не интересен котёнку ни он, ни его содержимое. Он совершенный вегетарианин, и от запаха рыбы и мяса его тошнит.

На нос котёнку упала большая снежинка, он недоумённо скосил глаза и чихнул. Снежинка обиженно приподнялась с носа, и котёнок ударил по ней лапкой. Некоторое время он увлечённо гонялся за снежинками, подпрыгивая, и уворачиваясь, когда какая-нибудь из них снова норовила упасть ему на нос или хвост, а то и на усы. Наконец котёнку надоело это занятие, и он вспомнил о том, что ему хочется есть. Собравшись в комочек, он осторожно подобрался к мусорному баку и принюхался. Чужого запаха не было, Чёрный ушёл по каким-то своим кошачьим делам, других котов поблизости тоже не наблюдалось, и котёнок начал рыться в сваленных возле бака пакетах, поскольку для того, чтобы взобраться на сам бак, котёнок был слишком мал.

Ему повезло: в одном из пакетов обнаружилась недоеденная отбивная и три рыбьих головы. Этого хватило, чтобы голодный зверь в желудке утихомирился. Котёнок спрыгнул с мусорного пандуса, и только тут заметил Чёрного со вздыбленной шерстью. Котёнок сжался, взъерошив хвост, и начал боком отодвигаться к ближайшему дереву: на самой верхушке Чёрному его не достать, слишком тяжёл. Чёрный завёл боевой вой, с каждой нотой, как казалось маленькому котёнку, увеличиваясь в размерах. Котёнок знал, что пока Чёрный воет, он не видит и не слышит никого и ничего вокруг себя, и со всех своих маленьких лапок припустил к дереву. Забравшись на самую верхушку, малыш почувствовал себя в безопасности, и хотя очень неуютно было сидеть среди тоненьких качающихся веток, но в желудке было сытно, и от этого приятное тепло разливалось по всему телу; и он опять удрал от Чёрного, пусть тот и сидит в развилке нижних веток, распевая свой боевой гимн. Долго он так сидеть не будет: только до тех пор, пока кто-нибудь ещё из соседских котов не вознамерится посетить бак в поисках еды. Так что можно и подремать.

Проснулся котёнок от резкого порыв ветра, качнувшего верхние ветви. Малыш судорожно вцепился в дерево когтями, глядя вниз. Чёрного не было. Начинало темнеть, и на сугробы уже ложились длинные синие сумеречные тени. Следующим порывом, гораздо более сильным, ветер сломал обледеневшую ветку, на которой сидел котёнок, и сбросил вниз. Ещё в полёте котёнок отпустил ветку и, растопырив все четыре маленькие лапки, приземлился на снег. Сугроб оказался мягким, и котёнок погрузился в него почти целиком. Когда он, судорожно отфыркиваясь, и тряся лапами, выбрался на дорогу, пушистая шерсть на животе и хвосте намокла и висела сосульками. Ветер не прекращался, и котёнок быстро замёрз, но вернуться в подвал он не мог. В желудке снова урчало, а мусор из бака вывезли, и пакетов рядом с ним не наблюдалось. Котёнок принюхался, поджимая лапки, и решительно направился в ту сторону, где горели алые всполохи на голубом вечернем снегу, слышалась громкая музыка, и откуда слабо, но отчётливо тянуло запахом еды.

С трудом одолев широкие, заснеженные ступени, на которые, чтобы забраться, нужно было сначала встать передними лапками, а потом, царапаясь когтями, подтянуть задние, котёнок незаметно, вдоль стенки пробрался к самому крыльцу, покрытому чем-то мягким и тёплым, озябшие лапки почти сразу же перестали мерзнуть, и остановился у самых дверей. За ними было тепло и ярко, горел, переливаясь разноцветными огнями, свет, блестели гирлянды. Запах еды усилился.

Опасаясь встретить и здесь какого-нибудь Чёрного, котёнок протиснулся между ногами куривших на крыльце и пробрался внутрь.

Кроме еды, здесь пахло ещё и людьми. Людей было много, больших и маленьких, танцующих и сидящих за столиками. На сцене танцевали сразу несколько пар. Музыка медленно плыла по залу. За столиками тихо переговаривались, чуть слышно позвякивая бокалами и столовыми приборами по тарелкам французского стекла. На лицах людей плясали отблески горевших на столах свечей в узорчатых подсвечниках.

Внутри пахло ещё чем-то, чем-то незнакомым, терпким и тягучим: не едой, не людьми, не чужими котами. Тем, что само по себе навевало ощущение чего-то родного, уютного. Своего. От этого запаха котёнку, несмотря на вымокшую шерсть и урчащий желудок, сделалось тепло и по-особому приятно. Он остановился, повертел головой в поисках источника этого запаха и направился в сторону, где запах усиливался. Подойдя вплотную к тому, что так пахло, он ткнулся носом в нечто зеленое и колючее. Нечто оказалось очень большим деревом. Ёлка, вспомнил котёнок, росла одна такая в углу двора, но была маленькой, и пахла хотя и похоже, но ощущения родного, тёплого и уютного не было. Он недоумённо помотал головой и фыркнул. Рядом качнулось что-то, круглое, гладкое и холодное, и завертелось. Котёнок отпрянул, «это» повертелось и остановилось. Котёнок толкнул его лапой, и оно снова закачалось. Понаблюдав за тем, как оно качается, котёнок обнаружил, что таких, как это, гладких и холодных, много, разных цветов и размеров, звенящих при соприкосновении друг с другом. Ёлка увешана ими до самого верха. Забравшись под дерево, котёнок обнаружил, что с веток свисает что-то длинное и блестящее, похожее на коричневые ленты, частенько валявшиеся около бака. Есть их было нельзя, но с ними можно было играть, особенно когда поднимался ветер, раскидывая ленты, и запутывая в клубки. Однако эти были блестящими и разноцветными, и играть с ними оказалось интереснее. Но еды под ёлкой не было.

Мимо котёнка прошёл человек, неся в руках что-то большое и белое, и котёнок сразу забыл про всё остальное: с большого и белого вниз стекал умопомрачительный запах ЕДЫ. Он стелился шлейфом, манил, дразнил, и котёнок, боясь упустить этот чудесный запах, бросился за ним, лавируя на скользком мраморном полу между ногами и ножками столов. Еду поставили на стол, и котёнок попытался залезть на него по длинной узорчатой скатерти, но сорвался. Тогда он обошёл стол, решив попросить Еду у тех, кто сидел за ним. Ведь ему надо так мало. Выбрав самого маленького, котёнок положил лапы ему на ногу и жалобно замяукал.

— Ой, папа, смотри! – с высокого стула на резных ножках свесилась маленькая девочка с большими бантами, — котёнок! Он, наверное, голодный! Ты откуда появился? Пап, можно я его накормлю?

Сверху вниз на котенка посмотрел мужчина в черном костюме, котёнок на всякий случай жалобно мяукнул во второй раз, всем своим видом показывая, какой он голодный и несчастный. Девочка, уже не дожидаясь разрешения отца, отрезала кусок отбивной, размером чуть не с самого котёнка, и положила перед ним на пол. Котёнок вцепился в него зубами и заурчал. Мужчина, ничего не говоря, кинул ему ломтик колбасы.

Такой еды никогда не ел, наверное, даже Чёрный. Мясо было таким мягким, что, казалось, таяло ещё до того, как котёнок его проглатывал. Колбаса манила его запахом, какого никогда не имела в баке. Котёнок и не подозревал, что это был запах СВЕЖЕЙ колбасы. Когда он управился с тем и другим, девочка кинула ему ещё кусочек мяса, после чего подняла хитрый взгляд на отца.

— Па-ап, я знаю, какой подарок я хочу на Новый Год!

— Какой? – со вздохом спросил отец, уже понимая, что за этим последует.

— Пап, можно я заберу котёнка домой? – девочка умоляющими глазами смотрела на отца. – Пожалуйста!

— Этого оборвыша? – удивился он.

— Он не оборвыш! Он – мой подарок! И я его вымою.

Высокая женщина с замысловатой прической, сидевшая на другом конце, нахмурилась.

— Игорь, ты же не можешь позволить ей подбирать животных с улицы!

Игорь пожал плечами:

— А почему бы нет? Я обещал ей, что она получит на Новый Год то, что захочет. С улицы – это не так страшно. Вымоем, вызовем ветеринара. Будет чистый и красивый... когда высохнет и отъестся. А то вон – рёбра торчат.

Он поднял котёнка на руки, женщина поморщилась, а девочка только восхищённо перевела дыхание:

— Значит, можно? Можно, да?

— Можно, — засмеялся Игорь. – Заворачивай свой подарок, да неси в машину. Потеряется ещё. Или объестся. И так уже съел больше, чем сам весит.

Сияющая девчушка подхватила его на руки. Котёнок, сонный от обильной еды, уже на весу дожёвывал колбаску. Его укутали в шарф и унесли в машину, где он и проспал всю новогоднюю ночь. Когда они приехали поздней ночью домой, его маленькая хозяйка уложила котёнка под своё одеяло, прошептав полусонно:

— Спокойной ночи, Дар...

Сытый, пригревшийся котёнок уткнулся маленькой хозяйке в плечо и сонно замурлыкал. Когда наступит завтра, его накормят, он обследует этот дом, так неожиданно обретённый, и никогда больше не окажется на улице.

Декабрь 2003г. — январь 2004г.

AdaptiveThemes